Пятая камера
Шрифт:
Кузька и Лотошник учат Узколоба без шума ходить и бегать в кандалах и показывают, как легче сбить их с ног.
– Ладные браслеты, деляга носил их до тебя.
Кривой глядит на Узколоба, зябко проводит рукой по ноге и мотает головой:
– Вот вить. Был парень, а стало вон что. Вроде беглая собака с привязью.
– Э-э, не говори!
– машет рукою Клочков.
– До безвозможности мордуют.
Узколоб, лязгая кандалами, шагает к двери, стучит в нее и яростно кричит надзирателю:
– Как чего?! Сам не догадаешься! Не обедал я!..
В его
– Ты не очень-то кричи, а то в карцер говеть сведут.
Узколоб багровеет и бранит тех, кто строил карцер, кто его сторожит, кто верит в его силу, кто его боится.
Кузька одобрительно хлопает его по плечу:
– Правда, чорт их бери! Молодец!
Х
Тело Кривого ноет, пустая глазница дергается, будто глаз только вчера выбили. И все чаще суд представляется страшным чудовищем; стоит оно за грязными оврагами, среди домов, к нему подводят людей, оно захватывает п каменную пасть воров, честных, убийц, оклеветанных, перемалывает их, выбрасывает из себя и хрипит каждому вслед:
– Три года арестантских рот1 Двадцать лет каторги!
Пять лет каторги!
Кривой в сотый раз вынимает из кармана обвинительный акт, водит глазом по камере и идет к Узколобу:
– Почитай, ради бога.
– Читали уже, надоело.
– Да темный я, видишь. В голову никак не возьму.
Что тебе стоит?
– Ну, ладно, только вникай ухом, а не пятками.
Кривой вытягивается и жадно ловит слова. По акту выходит, что он закоренелый конокрад. "И как написано, чтоб ему руки поотсыхали". Кривой мотает головой и шепчет:
– Как по-твоему?
– Не сорвешься, крючок хороший.
– Засудят?
– И головы не морочь себе: иди за готовым.
Кривой прячет обвинительный акт и ищет глазом Кузьку: "Беспременно к нему подаваться. Куда больше?"
– Что, неохота сидеть? Любил коней, люби и тюрьму.
– А ты любишь?
– Я что? Горько, ну, а я покажу себя, раз они со мной так. Свидетелям этим, я им волью по первое число. Жена сама довела меня, а они брехать. Она святая, по-ихаему, а я прямо зверюга. Я к ней вот как, а она все на сторону.
И уходить не уходит, и жить не живет. Колобродит, как козел в огороде. Лоб мой, видишь, ей не хорош, вроде я его сам выдумал. Прет по ему волос, а я что? Она ведет свои шуры эти, амуры, я и нодглядел. Вот, а теперь я решенный: так-так, а не так, задам стрекоча и явлюсь. До конца уж пойду, потому, что я такое? Кому я нужен?
– Твое дело молодое, поживешь еще, - утешает Кривой.
– Годов у меня не куча, правда, - соглашается Узколоб, - а только, знаешь, навряд ли жить буду, кипит у меня от обиды. Пропаду я...
Кривой заглядывает Узколобу в глаза, думает: "Испортили человека", - и идет к Кузьке. Тот чинит бушлат
и поет:
Позарастали
Стежки-дорожки,
Где наступали
Милого-о ножки...
– Чего делаешь?
– спрашивает
– Сено кошу.
– М-м...
– Иная корова лучше тебя мычит.
– Привычка у мине такая, сызмалетотва я так,
– Ну, и отчаливай...
Поза-араста-али-и
Мохом, тра-аво-ою,
Где мы гуляли,
Милый, с тобою.
– Да мине б это... поговорить, спросить насчет молитвы насупротив суда, суд мине скоро, боязно...
– Перекрестись, долго подъезжать будешь?
– Мине б молитву. Целых пять рублей дам.
– Я не торговка.
– Кузька, валяй, игра будет!
– говорит Лотошник.
– Семь дашь?
– выпрямляется Кузька.
Кривой тянется к простреленному уху.
– Ну, хочешь?
– торопит его Кузька.
– Да вить, как ослобонят ежели, так и больше дам.
– Э-э, хитрый какой! Ты со страху забудешь молитву, а я при чем?
– Ну, ладно, только по совести.
– А то как же? Эх, ты, старый драбадан!
Кузька ударяет Кривого по плечу и вскакивает:
– Ну, игроки, подваливай!
XI
– Смирно! Приготовь билеты!
Арестанты выстраиваются в шеренгу, разворачивают тюремные билеты и держат их перед собой. В камеру входят прокурор, начальник тюрьмы и ватага надзирателей.
Прокурор на ходу заглядывает в билеты и цедит:
– Заявления есть?
– Судили вот меня, - бормочет Клочков.
– Судили? Ну, и что же?
– Неправильность, обида...
– Надо было во-время обжаловать приговор.
– Чего жаловаться, раз не по закону?
– Судят только по закону.
– Где уж: взяли вот, заперли-и все.
Прокурор пожимает плечами:
– А что же еще?
– Дело б какое...
– Вот в арестантские роты отправим тебя, - улыбается начальник тюрьмы, - там тебе дадут дело. У нас дела нет.
– Да ведь народ портится, вот этак сидевши.
– Ты, старик, о себе заботься.
Дверь захлопывается.
– Ты, Клочков, ловко хотел загнуть ему, - раздумчиво говорит Кузька. Башка у тебя варит, только слабо ты говоришь. С ними надо лаять: трах-тарарах, чорт на горах! В уши чтоб ему, в уши. А ти: э-э, мэ-э, как теленок.
Я сказал бы ему, да надоело в карцере сидеть. Еще спрашивает: "А что же еще?"
– В царстве небесном, выходит, сидим. Нет, ты стой.
Взяли меня, ты садишь, так суди толком. Не корми меуя арестантскою ротой, раз закон при тебе. Я, может, лучше тебя, а ты меня вроде навоза топчешь...
– Стойте, а какой -вам тюрьмы надо?
– удивляется
Кузька.
– Издевки чтоб не было, чтоб при деле человек был...
– Дальше?
– Чего дальше? Да обнеси оградою землю сколько там верст, чего ее жалеть-то? Поле чтоб, сады, все чтоб, всякое майстерство. Превзойти чтоб можно было...
– Во-о, правильно! А тут нудят тебя...
– А еще что?
– И еще. Попал кто, с кем не бывает, сейчас сказать ему все, перевернуть его. Есть такие люди, что словами все с человеком могут сделать. Взвоешь, как скажут...