Чтение онлайн

Парень же вернулся с хорошей веревкой. Бросил. Дятел не сразу сумел поймать, натянул на себя. Пропустил подмышками. Руки дрожали, как у пропойцы.

— Не вытянешь же, — сказал.

Зеленоглазый хмыкнул.

— Там поглядим.

И — вытянул.

…жил паренек в землянке. Справной такой, зиму зимовать можно. На склоне была устроена, дерном покрыта, по бокам окошки, пузырями затянутые. Труба даже торчала.

Недалеко бежала речка, там Дятел и отмывался от грязи, от вони болотной, зубами клацая. Пока плескался, сморкался да порты полоскал, пацан в норе своей возился.

Цыган вылез обсушиваться на солнце, отряхнулся, выжал одежды, уставился на лесовика.

Тот стоял у своей землянки. Спокойный, что пень. Глаза его, Дятлу показались, посверкивали, как у лесного кота. Собой видный — жилистый, стройный, лицо чистое, волосы русые с серебром.

Дятел трусом не был. Ну, правда, кто еще в лесу жить станет, от прочих людей на отшиб? Как подумал, так сразу и спросил.

— Ты ведьмак? Или лешачок, а?

— Может, и лешачок, — ответил русый.

Прищурился.

— Ну? Под кустом спать будешь? Или рыбу на муди приваживаешь?

В землянке оказалось тесновато, но ладно устроено. Очаг в полу грел, дым через трубу вытягивало. Котелок на треноге пыхтел. Спальное место у стены. Сам пол травой сухой застелен.

Хозяин присел на корты у очага, пошуровал деревянной ложкой. Стряхнул пену. Вытянув губы, подул, снял пробу. У Дятла громко забурчало в животе. Пожрать он всегда любил.

Пацан зыркнул на него из-под светлых, добела выгоревших бровей.

— Ты кто вообще будешь? — спросил парень.

— Дятел.

— Это я сразу понял.

Вздохнул.

Обтер ложку полой рубашки, протянул Дятлу. Давай, мол. Наворачивай. Так и ели, по очереди черпая из котелка, пока ложка по дну не заскребла. Все пригарочки собрали. Волоха оттащил котелок в сторонку. Потер глаза.

— Отскрести надо. Песком речным. Сделай, я на ужин что придумаю.

Дятла после беготни да еды морило нещадно, но отпираться не стал. Харчи хозяйские отработать следовало. Чего уж там.

Поднялся, зацепил котелок за дужку.

— Чего хрипишь-то? Или застыл?

— С отвычки. Давно с людьми не говорил.

И отвернулся.

Дятел потащился к речке. Потом, как закончил, нашел колун, дров наколол хозяину. После русый вручил ему лопату, велел земляных колобков накопать. Водились такие, на лесной поляне. Так до темна и провозились.

— Меня Волохой звать, — сказал русый уже под ночь, когда

спать укладывались.

Дятел приподнялся на локте, ответил долгим взглядом.

И остался.

По эту пору виделась Дятлу в кошмарах та трясина. Медленное погружение, вонь болотная, беспомощность стылая. Не доела старуха-трясина, не добрала своего… Из самых челюстей вырвал русый, с клыков снял. Нет, думал цыган, просыпаясь. Что угодно, Лут — только не такая смерть.

***

В каюте пахло чащобой. Мускусом, подснятым дерном, хвойной горечью, грибами, цветами какими-то дурманными, воском да прелью. Нанюхался всего этого цыган в свою пору с лихвой, спасибо.

По лесу он не тосковал нисколечко.

Совсем темно не было, спасала лампа под стеклянным колпаком. Дятел провел рукой по стене. Мох, пара глубоких царапин — будто зверь драл. Развернулся резко, лицом к лицу встречаясь с капитаном.

Мигом подобрался.

Волоха в таком состоянии мог и прыгнуть, и зубами порвать.

— Ну? — спросил Дятел нарочито грубо. — Долго еще собираешься сопли на хуй мотать?

Волоха качнул головой, отошел к столу. Тяжело оперся.

Дятел, бесшумно ступая, приблизился со спины.

Был русый без мехового своего жилета, босой, в рубахе навыпуск. Лохматый, небритый. Чисто Леший. Права девка-Медяна, если кто его таким увидит — хана Еремии. Налетят, сожрут.

Когда болит, знал цыган, мир сокращается до точки боли. И в шорах этих ни хрена не разглядишь. Хорошо парням вроде Лина. Первый, осознавая боль, мог ее отсечь да отбросить. А если внутри режет-колет? Не выблевать, не вырезать.

Они с русым давно гораном были, значит, и боль его Дятел как свою принимал.

— Я виноват в ее смерти, — выговорил Волоха.

Как из горла кость вынул.

— Да. Ты виноват.

Волоха вздрогнул, словно под плетью. Но лучше Дятел его выстегает, чем русый себя до ручки доведет. А это он мог. К остальным Волоха был строг, но себе спуску вообще не давал.

Продолжал.

— Ты же знал, что Лут своим добром не делится. У капитана корабеллы сердце в цвет ее арфы. Ни семьи. Ни любимой. А ты поперек попер. Думал, такой особенный? Что раз Лут тебя любит, то и это спустит? А вот выкуси.

С каждым его словом пальцы Волохи все сильнее стискивали край стола. До белых костяшек.

Обернулся, катая в глотке камешки рыка.

— Да я на Еремию ее ни разу не приводил! Луту не показывал! Держал от всего дальше!

— Ага, да к сердцу ближе. Лут не глуп и не слеп, гаджо.

— Меня карать надо было, меня! Ее-то за что? Девчонку молоденькую!

— А об этом думал ты, когда крутил? Добро бы снюхались-разбежались, а то чего задумал, в любовь играться. Себя тешил, сам и получил!

— Да не игрался я! — Тяжко простонал Волоха. — Не игрался.

Дятел припечатал.

— На том и погорел. Лут тебя, гаджо, как щенка на место поставил.

Волоха разъярился. Отчаяние его захлестнуло. Развернулся, в грудь толкнул.

— Ты-то кто такой, чтобы мне выговаривать, а? Пес цыганский! Мясо! Подо мной ходишь! Забыл?

Дятел усмехнулся, темнея лицом.

— Я-то помню. Я-то всегда на своем месте. Это ты выше головы прыгать любишь. Это тебе мозги вправили.

Волоха не сдержался, взял его за воротник, натянул до треска.