Чтение онлайн

Отчего-то Математик принял решение не возвращаться прежним путём. Но и прежний путь изменился. Когда мы вышли из дома, страшный ветер просто вырвал у нас из рук входную дверь и с размаху ударил ей так, что сверху на меня упала жестяная табличка: «Берегите тепло». Табличка была актуальная — холод пробирал меня страшный. Мы вышли на набережную.

Мирзо первым увидел блеск оптики в окне и шмыгнул за обломок фонарного столба. Мы тоже мешками повалились у решётки. Я понял, что странного было в этом доме, везде окна были выбиты, а тут аккуратно вставлены. На первом этаже они были закрыты аккуратно прибитыми досками, а вот наверху были настоящие стёкла. Одно окно осталось открытым, и там я увидел фигуру человека, который помахал нам рукой. Посовещавшись, мы пошли в этот этнографический музей прятаться от ветра.

Хозяин в кофте с галунами встретил нас у подножия лестницы, и это оказался довольно крепкий, я бы сказал, упитанный человек с

китайской бородкой. Да что там говорить, хранитель Кунсткамеры был настоящий китаец. Я немного видел китайцев в жизни, вот корейцев да, корейцев у нас на «Соколе» хватало. И дедушка Ким, что учил меня дыхательной гимнастике, был настоящий кореец, но человек, стоявший передо мной, имел совсем иной разрез глаз. Ким учил меня, что отличать восточные нации нужно именно по разрезу глаз.

Китаец церемонно поклонился, и я заметил, что шутки шутками, а за ним всё же стоит ручной пулемёт, прислоненный к косяку двери. Видимо, разные гости бывали в этом здании. Китаец совершенно не удивился, узнав, что мы из Москвы. Он вообще ничему не удивлялся, ни непогоде за окном, ни нам. Разве что напряжённо всмотрелся в девушку, которая топталась перед лестницей. Он взял её голову в ладони и посмотрел в глаза, а насмотревшись, с жалостью поцокал языком.

Так бывает, когда человек обрадуется какому-то предмету, а потом увидит в нём трещину или сколотый край и опечалится. Но после этого китаец вынул из кармана два металлических шара, тут же зазвеневших, и вложил их в руку девушки Лены. Она с восторгом принялась катать их в ладони и полностью ушла в это занятие. Причём ушла так, что до ночи мы её не слышали и не видели. Китаец сказал, что самое время пить чай. Невелико было угощение, да в такой час дорого. Мы уселись за низким стоном, и китаец разлил чай с явно ощутимым гнилостным привкусом. Я пил да нахваливал, Владимир Павлович тоже, а вот Математику эта обстановка была как-то не по сердцу. Математик смотрел на китайца с видимой опаской. Они были как два медведя в одной берлоге, и было похоже на то, что Математик боится, что китаец узнает о нём что-то лишнее. Хозяин Кунсткамеры, казалось, ничего не замечал, экспонаты вокруг и то казались более одушевлёнными. Манекены в латах с копьями мотали головами, ватные халаты шевелились в витринах, трепетали старинные карты на стенах. Это мне только казалось, конечно, но после слуховых галлюцинаций, которые я стал замечать в этом городе, я уже ничему не удивился бы. Китаец, оглаживая свою кофту с галунами, меж тем с сожалением рассказывал, что множество людей пыталось проникнуть в его владения, чтобы выпить спирт из банок с уродцами. Правда, потом какие-то более организованные хулиганы украли из экспозиции все самурайские мечи. А китайский генерал, застывший в витрине в своём странном халате и шлеме с высоким плюмажем, похожем на коричневый цилиндр соцветия рогоза, казалось, кивал и приговаривал: «Да-да, все самурайские и китайские, впрочем, тоже». В такт этому киванию качались золотые кисти у него на животе. Вот какие вещи делал здесь сквозняк. Да и снаружи здания, впрочем, ветер был такой, что гнул деревья.

Рядом, в углу, стояла восковая, так мне показалось, фигура человека с бородавкой. Был он толстоват, немолод, одет во френч, а что означал, было совершенно непонятно. Однако я приготовился к тому, что всё тут непонятно к чему. Так оно и вышло. Товарищи мои пошли в подвал, где работал нужник особой системы с настоящим сливом, правда, ручной заливки. Чувствовалось, хозяин в сортирах понимает. Я в очереди становиться не стал и приступил к светским беседам.

— А как вас по отчеству? — спросил вдруг хозяин быстро.

— Да можно и без отчества.

— Нет, лучше уж с отчеством. Таковы мои правила.

— Меня Александр Николаевич зовут, — ответил я и, произнося отчество, вспомнил в этот момент об отце. Это было как лёгкий укол напоминания.

— Скажите, — спросил я, — а что это за повар тут бродит?

— Повар?

Я рассказал ему об участи собак на Дворцовой площади. Он не сразу догадался, что за псевдоповар ими закусывал, а потом сказал:

— Позвольте, вы же видели шары. Это шары и есть, у этой биомассы, её почему-то любят называть псевдоплотью, но это одно и то же, есть примитивный разум. Эти шары копируют предметы. Я видел, как они образовали подобие адмиралтейского льва. А в вашем случае они повторили форму какого-то пластмассового повара, что двадцать лет стоит около мёртвого ресторана и зазывает отсутствующих прохожих. Оттого-то он и был такой неестественный. Ведь этот рекламный повар, наверное, единственный, кто в этом городе ходит в белой куртке и колпаке.

Потом заговорили о памятниках, которых, кажется, на поверхности было больше, чем людей. Я хотел спросить про странные дыры в скульптурах, но китаец опередил меня:

— А, дырка в императоре? Это его хотели перенести, да только хвост оторвали.

После некоторого замешательства выяснилось, что он имеет в виду памятник Александру III. Именно его китаец считал настоящим блуждающим памятником, который видели в разных местах города. Не так давно, уже после Катастрофы, его

хотели перетащить к Смольному, да к этим людям пришёл Кондуктор, и памятник теперь стоит посредине Литейного, прямо на платформе тягача. Ну и с дыркой вместо хвоста, это да, правда.

«Нет, решил я, пожалуй, не стоит спрашивать его об остальных изваяниях». Но, словно угадав эти вопросы, китаец нахмурился:

— Знаете, Александр Николаевич, вы, мне кажется, человек странный. Вы человек недобрый. Нет-нет, я вижу, вы обиделись, а я вас вовсе обидеть не хотел. Ведь вы человек непростой, с целью, что говорится. У вас не просто тут корысть, а идея. Идея-я! А в этом городе такому человеку сложно. В этом городе идейного человека корёжит прямо как от смертельной дозы излучения. Много я тут видел таких идейных людей в поисках чего-нибудь. Да и на Васильевский остров точно не стоило соваться. Тут, знаете, не жить, а умирать хорошо. К нам тут отовсюду помирать приходят. Вам что, смерти надо? Или вам нужна встреча с Механобром, что здесь обитает, на Васильевском? Вы к ней готовы? А вам ведь ничего такого не надо. Нечего чёрта искать тому, у кого он за плечами.

— В смысле? Какого чёрта? — решил я всё же вмешаться в его проповедь.

— Это так, присказка. А если хотите совет, и совет простой, одним словом, не надо было вам ехать сюда.

Хранитель Кунсткамеры уставился в мои глаза своими жёлтыми и немигающими. Он смотрел так, что мне натурально делалось хуже и хуже.

— Вы спознались с этим городом, как тот ученик, что спознался по неразумению с женой своего учителя. А учитель это заметил, но не подал виду и молчал. Раз он послал ученика кормить свиней. Но едва тот вошёл в хлев, как тут же превратился в борова. Ну и, как вы понимаете, Александр Николаевич, этот учитель сейчас же послал за мясником. Мясник зарезал борова и стал продавать мясо. Никто ни о чём и не догадался, тем более что учитель всем говорил, что молодой человек давно уже у него не бывал. Только отец его искал, впрочем, это совсем другая история. Истории о путешествиях всегда построены на том, что кто-то кого-то ищет.

Вдруг он расхохотался:

— Да ладно, бросьте! Не будьте так серьёзны. Вот ко мне, ещё буддисты приходят. Весёлый народ, ничего не боятся.

— Совсем ничего? И даже собак?

— Даже собак. И Кондуктора не боятся, потому что Кондуктор как-то параллелен их представлению о жизни и смерти. Когда всё началось, они невозмутимо переместились с Приморского проспекта на станцию «Старая деревня». Причём никто из них по дороге не погиб. И вот теперь они сидят себе в сумерках «Старой деревни» и с утра до ночи дудят в свои длинные трубы. Правда, у этих буддистов из «Старой деревни» особая, модифицированная вера. Они, например, запросто едят мясо и ходят с оружием. Я им не судья. У меня вот тут работает туалет, это ли не удивительно? А буддист, знающий толк в котлетах, это совершенно естественно. Вот придумать, как ножным насосом накачать в сливной бачок воду, это наука, а человеческие причуды — это проза жизни. Мы живём здесь, и это счастливая жизнь в Аду.

— Мы все так живём.

— Единый план Ада есть уже плод высокого гения.

— Что это?

— Это Пушкин.

— Да? — Я сказал это просто для того, чтобы заполнить паузу. Найдётся же у людей слово на всякий случай. А мой собеседник, этот китайский чёрт, он говорил как какой-то индейский вождь, как если бы заговорила одна из тех масок, что висели у него за стёклами гигантских шкафов…

Мне снова приснилось лётное поле, над которым повисла тяжёлая пелена туч. Дождь молотил по домику метеорологов, рядом с которым безвольно обвисла красно-белая «колбаса». В воротах не было часового, и я просто обогнул такой же красно-белый шлагбаум и пошёл к вышке. Странно, что во всех этих снах вышка всякий раз выглядит по-другому. Сейчас это было здание, похожее на летающую тарелку, точь-в-точь как вестибюль «Горьковской», только поднятый на высокий постамент. Я шёл к нему наискосок через поле, хотя это считается плохой приметой. Отец бы никогда не пошёл так, да и я тоже. Я проклинал себя за это, но всё равно шёл, пока, совершенно мокрый, не достиг дверей. Двери оказались закрыты. Никого я не встретил в этом сне, некого мне было спросить, что делать дальше. И вот, проснувшись и прижимая руки к мокрому лицу, я понял, что мир ещё больше изменился. Требовательно и грозно выл за стеной ветер, вызывая желание бросить всё и бежать, не разбирая дороги, лишь бы выбраться из этого дома, гудевшего как труба.

Когда я с Владимиром Павловичем, Семецкий со своей лысенькой и Математик с неизменным Мирзо вышли из Кунсткамеры, то меня поразил ветер, какой-то странный был ветер. Он не утих, а стал не то чтобы сильнее, а как-то более упругим и твёрдым. Чёрт знает что это был за ветер! Мало того, что я отвык от ветра за двадцать лет, то есть я видел много сквозняков, но когда ты внутри тоннеля, даже сильное движение воздуха воспринимается всё равно иначе.