Путешествие
Шрифт:
Она повернулась и побежала в сторону порта, В темноте виднелось только расплывчатое пятно ее белой шали.
— Патриция! — крикнул Генрик. Он выбежал из отеля. Перед ним проехал автобус, и в его окне Генрик увидел бледное лицо Патриции.
— Патриция! — крикнул он и протянул руку. Автобус исчез за поворотом.
Следующий автобус отходил через пятнадцать минут, и все это время Генрик повторял: «Ничего не произошло. Она просто слишком много пила. С непривычки. Сейчас я ее найду там, наверху».
Поднявшись наверх, он прежде всего пошел в бар возле пассажа.
—
Бармен испытующе посмотрел на него и неодобрительно покачал головой.
— Ой, я вижу, вы сегодня поссорились, если позволите заметить.
Он налил стакан и подал его Генрику.
— Что такое? — спросил Генрик с раздражением.
— Ну да, синьора была тут минуту назад и выпила три таких стакана. Тоже крикнула, чтобы поскорее, и выпила залпом. Здорово закладывает, ничего не скажешь.
Генрик выпил, бросил бармену деньги и выбежал из бара.
Он мчался так, как будто у него была какая-нибудь цель, но никакой цели у него не было. Улицы были темны, огни горели только в виллах, пансионатах и кое-где в витринах магазинов. Он долго кружил и блуждал по извилистым улочкам, когда вдруг остановился и ударил себя рукой по лбу.
«Ну, конечно, она пошла к себе и легла спать. Нужно идти в пансионат, отделаться от Эдуардо и забрать Патрицию. Я никогда больше не позволю ей так много пить».
Он спрашивал прохожих, как пройти к пансионату «Регина», но те либо не могли ответить, либо объясняли так, что невозможно было понять.
Он кружил и кружил по улочкам и вдруг услышал смех Патриции. Он остановился и обнаружил, что стоит перед виллой синьора Памфилони. Он облегченно вздохнул. За большой приоткрытой стеклянной дверью террасы горел свет, занавеска была задернута, и на ее фоне двигалась какая-то тень. Это была Патриция. Генрик отворил калитку, прошел по дорожке и поднялся по лестнице на террасу.
— Ну что, дядечка? — услышал он голос Патриции.— Ты, кажется, не очень рад этому визиту? А?
— Но, право же, уважаемая синьора,— голос синьора Памфилони был каким-то писклявым и взволнованным,— я в восторге, но вы, мне кажется, чувствуете себя не очень хорошо, правда? А где мой друг, синьор Генрик?
— О нем ни слова! — крикнула Патриция — Эй, дядечка, разве я тебе не нравлюсь?
Синьор Памфилони как-то несмело захихикал.
— Как вы можете мне не нравиться? Но ведь вы, как бы это выразиться, ну, знакомая моего друга, а дружба — это для меня самая святая вещь. Нет, нет, в самом деле, я графа Шаляя особенно уважаю... Что с вами? Почему вы плачете? Пожалуйста...
Раздался звон разбитого стекла. Потом послышалось хриплое пение, которое внезапно оборвалось:
— Не огорчайся, дядечка,— глухо прозвучал ее голос. — Эту вазу можно склеить. Вот жизнь уже не склеишь. Ой, нет. Ой, нет, нет! Ну, дядечка, дай еще выпить. Знаешь, зачем я к тебе пришла? Чтобы вернуться на свое настоящее место. Да, да, лей еще, доверху... Я занесу тебя сегодня в список своих клиентов.
— Синьора Патриция, боже милосердный, перестаньте и опустите платье.
— Молчи, дядечка. Никакая я не Патриция.
И знаешь ли ты, что не к каждой выдуманной истории можно приделать такой конец, какой бы хотелось? Не знаешь? Тогда ты... Ну, дядечка, выкладывай пять сотен и...— Ах, да что вы? Что вы! Ну, пожалуйста, не снимайте хотя бы рубашку. Я знаю, таков современный стиль. Это теперь так модно, и даже случается, и о-го-го.
Синьор Памфилони вдруг захохотал, как будто его защекотали, а потом донесся отчаянный стон: «Я в самом деле выше всего ценил дружбу», и Генрик сбежал с лестницы, затыкая уши.
Он остановился на улице, встал под пинией и уперся головой в ее ствол. Отер пот, выступивший на лбу, хотя было не жарко.
«Теперь я должен убить синьора Памфилони,— подумал он,— но таким образом игра затянется».
Все было ненастоящее. Люди и события. Настоящим было только страдание и настоящей была любовь.
Всю ночь Генрик пролежал в постели, не раздеваясь. Он курил сигарету за сигаретой и смотрел в потолок. Он заснул, когда уже рассвело. Ему снилась Зита. Она кружилась на карусели, поднимала вверх руки и весело кричала. Кто-то постучал в дверь, и Генрик проснулся.
«Значит, это был только сон, который я не мог вспомнить»,— подумал он. И открыл дверь.
Это был синьор Чапполонго. Он стоял, застенчиво улыбаясь, держал в руке сверток и письмо.
— Простите,—сказал он, — еще нет семи, но, может быть, это срочно. Здесь была синьора и оставила это для вас. А пароход сейчас отходит, и синьора спешила...
— Какая синьора? — крикнул Генрик.
— Ну, синьора,— сказал Чапполонго.— А я знаю, что в таких случаях нужно действовать быстро...
Генрик схватил письмо и разорвал конверт. В нем была пачка денег и открытка. Он вынул ее и прочел:
«По причинам, от меня не зависящим, я не могла довести до конца договор, заключенный между нами «Под веселой устрицей», и поэтому возвращаю деньги, а также купленный реквизит. Я хотела сделать как можно лучше, но я тоже человек. Эдуардо получил 1000 лир, это я пишу для того, чтобы вы не удивлялись.
Очень, очень вас люблю и буду всегда вас помнить. Очень прошу меня простить.
Зита»
Генрик развернул сверток. Там была голубая юбка с белыми кругами, голубые туфли, зонтик, черное платье, белая шаль и другие вещи.
Раздался рев сирены.
— Кажется, уже поздно,— сказал синьор Чапполонго.— Пароход отходит.
Генрик оттолкнул его и выбежал.
Было пасмурно, шел дождь. Генрик добежал до порта и увидел исчезающую в дрожащем тумане корму парохода.
Он безуспешно искал Зиту в Неаполе. Девушки не знали ее или, может быть, не хотели говорить ее адрес. Он бродил по тем улочкам, где встретил ее, и думал:
«Так я буду искать ее до конца жизни. А когда кончатся деньги, стану портовым грузчиком».
Однажды на маленькой улочке он увидел Янека со свертками под мышкой.
Наконец-то. Янек шел к Зите. Шел со свертками, в которых были продукты. Теперь он велит приготовить себе еду и будет жрать.