Путешествие Домой
Шрифт:
Ранним утром, за несколько минут до восхода, я смотрел на Гангу, неустанно несущую свои воды, и мысленно рисовал себе весь ее путь от истока до устья. Океан звал, и каждая капля воды в потоке упорно стремилась к нему, своей конечной цели, находящейся пока еще так далеко. Мать-Ганга учит меня терпению и настойчивости, которые необходимы мне, чтобы всегда следовать зову своего сердца.
Ни на мгновение я не переставал думать о том, что же заставило меня отказаться от многообещающего будущего и в одиночестве медитировать на камне посреди Ганги, добровольно соблюдая строгий пост. К чему были эти крайности, присущие разве что одержимым? Но уже в то время мне было ясно, что не я сам сделал этот выбор. Я чувствовал таинственную руку судьбы, незримо подталкивающую меня вперед.
Одним прохладным зимним днем, когда я сидел в медитации, нежные
Стоило мне поднести ее к губам, как со мной произошло что- то необычное. Неведомая сила заставила меня вернуться к реке. При этом мое желание сыграть на любимом инструменте росло с каждым шагом. Преодолев вброд бурные воды Ганги, я взобрался на свой камень и, как и прежде, сел на его прохладную шероховатую поверхность. Но сегодня у меня в руках была гармоника, и мое сердце переполняло такое сильное чувство любви, что от него трепетало все тело. Разве может обычный музыкальный инструмент из металла и дерева вызвать такие чувства? Эта гармоника была моим самым близким другом, ей я изливал свои самые сокровенные чувства. Мы были так близки, что я шептал ей свои тайны, о которых, кроме меня, знал лишь Господь. А гармоника перекладывала мои радости, печали и мечты на ноты сладостных мелодий. Со временем мы так сыгрались, что наш дуэт звучал как неповторимый диалог исполнителя и инструмента. Во многом мы походили на двух влюбленных.
И теперь, словно ревнуя меня, гармоника требовала к себе внимания. Я задумался, этого ли я хочу от своей жизни? Я посмотрел на далекие горные вершины, и тихая печаль коснулась моего сердца. Я понял, что верная спутница превратилась в препятствие на моем пути. Стоя на камне, я долго всматривался в глубокие синие воды Ганги. Потом я перевел взгляд на свою гармонику, понимая, что другой такой не найду нигде. Расчувствовавшись, я обратился к своей неизменной спутнице, на этот раз со словами: «Дорогая моя, спасибо тебе за то, что ты всегда была со мной. Когда мне было больно и одиноко, в тебе я черпал утешение и отраду. Как терпеливо ты выслушивала мои откровения и слагала из слов, которые я не мог произнести, мелодии, волновавшие сердца людей». Сказав это, я расплакался.
Затем я снова обратил взор к священной реке и взмолился: «О мать-Ганга, отдавая тебе самое дорогое, я хочу тем самым вручить Богу свое недостойное сердце. Пожалуйста, прими мое подношение».
Обеими руками я прижал гармонику к сердцу, а затем с размаху кинул в воду. Описав в воздухе дугу, словно в замедленной съемке, она упала в реку. От прощального всплеска сердце мое сжалось — моя верная спутница навсегда скрылась в водах Ганги.
Свои самые ценные дары жизнь порой преподносит нам весьма неожиданным образом. Одни называют это случайностью, другие — кармой, или судьбой, а третьи полагают, что это вмешательство Самого Бога. Однажды днем, когда шум течения Ганги отвлек меня от медитации, мне вдруг показалось, что ее могучие и в то же время ласковые волны поют гимн мудрости и любви. Очарованный этой сладостной песней, я сидел и непроизвольно вслушивался в нее. С тех пор, с утра и до вечера, я просто сидел и слушал песню реки. Это стало моей ежедневной медитацией.
Несколькими днями позже я сидел на прохладном зимнем ветру и смотрел на гималайское небо. По безбрежному сапфировому небосводу плыли ватные молочно-белые облака А прямо подо мной бурлил и пенился речной поток. Шум реки звучал симфонией, освобождавшей меня из рабства моих мыслей. В песне реки мне слышались тысячи божественных голосов, поющих в унисон священный слог «Ом». Этот звук пленил меня.
На закате следующего дня я наблюдал за золотистыми зимними облаками, плывущими по глубокому синему небу. Багряные горные вершины казались живыми, и я готов был поклясться, что они дышат. Белые журавли, черные стрижи, зеленые попугаи и птицы с ярко-синим, красным и оранжевым оперением парили в небе, и каждая птица пела свою неповторимую сладостную песнь. Не считая птичьих голосов, в тот вечер долина Ганги была погружена в какое-то необыкновенное, мистическое безмолвие. Я размышлял о том, как мало у меня забрал Господь и как много Он дал мне взамен. Я понял, что чем более недостойным Божьей милости считает себя человек, тем больше благодарности он испытывает,
обретая эту милость. Именно благодарность подготавливает наше сердце к тому, чтобы получить милость Господа. Закрыв глаза, я вновь погрузился в слушание песни реки — бесконечного звучания слога «Ом». Это было волшебное ощущение. Я вдруг понял, что сейчас должно случиться что-то необычное. И тут я услышал звуки, которые, казалось, доносились из самого сердца матери-Ганги. Многотысячный хор божественных созданий пел медленную чарующую песню, и эхо ее разносилось по всей долине:Харе Кришна, Харе Кришна
Кришна Кришна, Харе Харе
Харе Рама, Харе Рама
Рама Рама, Харе Харе.
Я почувствовал, что голосом реки Сам Бог прошептал мне в ухо эту чудесную мантру. Это напоминало какой-то таинственный ритуал посвящения, который возвысил меня и приблизил меня к цели. Сердце мое преисполнилось благодарности, и я громко подхватил эти слова вслед за рекой, невольно нарушив данный мною обет молчания. Никакие мирские наслаждения не сравнятся с тем, что испытал я тогда. Я не понимал смысл этой песни, по она уже покорила мое сердце. Что она означает? Я рассудил, что, как и в случае с изображением синекожего юноши, эта тайна сама откроется мне в должный срок. Пожертвовав песней своей гармоники, я получил взамен песнь Ганги.
4
Прошел месяц, и я с нетерпением ожидал того момента, когда смогу прервать пост. Вспомнив, что в лавке у ресторанчика «Чхоти Валла» в Сваргашраме продают арахис, я направился туда с одной рупией, которую мне пожертвовал какой-то паломник. В то время одна рупия была равна примерно двенадцати американским центам, и я рассчитывал купить на эти деньги пригоршню орехов. Но, когда владелец лавки увидел рупию, глаза его заблестели. Он ловко свернул из старых газет огромный кулек и доверху насыпал в него арахиса. «Ну, сегодня у меня будет пир!» — обрадовался я и направился по тропинке через джунгли к себе в пещеру.
Углубившись в лес, я вдруг лицом к лицу столкнулся с огромной коричневой обезьяной, которая грозно преградила мне путь, словно сборщик податей. Страшно рыча и скаля зубы, обезьяна своими пронзительными зелеными глазами оценивающе разглядывала меня, свою жертву. Под ее густой коричневой шерстью угрожающе перекатывались мускулы. У обезьяны была розовая морда, вся в шрамах от схваток, узловатые розовые пальцы и лоснящиеся ярко-розовые ягодицы. Вдруг она прыгнула на меня, одним движением вырвала из моих рук кулек с орехами и, больно пнув в грудь, бросилась наутек. От удара у меня перехватило дыхание. Придя в себя, я стал улыбаться: животное с кульком вожделенного арахиса скрылось в джунглях, унеся с собой мою надежду прервать пост. Впрочем, на земле осталось несколько орехов, просыпавшихся во время схватки. Ну и ладно, — подумал я, — этого как раз хватит, чтобы выйти из поста. Но стоило мне наклониться за ними, как еще одна обезьяна спрыгнула с дерева, быстро подобрала все орехи и скрылась. Мне не досталось ни одного ореха.
Я шел к себе в пещеру, и в животе у меня громко урчало. По сравнению с бесценным сокровищем духовного опыта, любые материальные приобретения так же ничтожны, как этот арахис, — думал я по дороге.
Из-за нескольких жалких орешков люди обманывают друг друга, плачут и умирают.
Они готовы ссориться и воевать друг с другом за горстку арахиса. Но чья-то жадность или неумолимое время в любой момент может, как эта обезьяна, отобрать у нас вожделенные орехи.
На следующее утро я пешком отправился вдоль берега Ганги на другой конец Ришикеша. Поднявшись в гору, я добрался до Шанкарачарья-Нагара — ашрама Махариши Махеш Йоги. Тропинки, проложенные между вековыми деревьями, душистыми кустарниками и цветущими лианами, вели к простым хижинам для занятий медитацией. Пройдя дальше, я оказался на, краю высокого утеса, с которого открывался великолепный вид на Гангу. Прямо над обрывом стоял простой домик самого Махариши. Зайдя внутрь, я очутился в комнате с алтарем, украшенным цветами. На алтаре стояла фотография духовного учителя Махариши, Ирахмананды Сарасвати, сидящего на тигровой шкуре. У него был высокий лоб, белая борода и зачесанные назад длинные седые волосы. Он был знаменитым йогом и удостоился чести занять пустовавший до него в течение полутора веков пост Шанкарачарьи Джьотирматха. С поправкой на местные реалии, это положение можно сравнить с положением Папы Римского.