Чтение онлайн

Посмотрите, что о той же Трибуне, на которую мистер Понтифик с такой лёгкостью ставил свою репутацию как человека хорошего вкуса и высокой культуры, пишет Мендельсон [17] . Он тоже чувствует себя здесь вполне уверенно: «Потом я отправился в Трибуну. Этот зал так прелестно мал, что его можно обойти за пятнадцать шагов, а содержит в себе целый мир искусства. Как обычно, я высмотрел своё любимое кресло — то, что стоит под Статуей раба, точащего нож (Арротпно), — и на протяжении пары часов предавался наслаждению, ибо здесь перед моим взором одновременно предстают Мадонна Карделлино, папа Юлий II, женский портрет работы Рафаэля, а над ним прелестнейшее Святое семейство кисти Перуджино; а почти на расстоянии протянутой руки от меня — Венера Медичи; а за ней Венера же Тициана… Промежуточное пространство занято другими картинами Рафаэля, портретом кисти Тициана, одним Доменикино — и прочая, и прочая — и всё это в радиусе небольшого полукруга размером с вашу спальню. В таком месте поневоле ощущаешь собственную незначительность и научаешься смирению». Трибуна — сомнительная школа смирения для людей типа Мендельсона. Сделав по направлению к нему шаг вперёд, они тут же делают два шага назад. Знать бы, сколько очков записал на свой счёт Мендельсон за два часа восседания в этом кресле. Знать бы, сколько раз говорил он себе, что, если уж говорить правду, он и сам столь же большая шишка, как и любой из этих великих, на чьи работы он взирает; сколько раз спрашивал себя, узнают ли его посетители и восхищаются ли им за столь долгое сидение на одном месте; сколько раз досадовал,

видя, как они проходят мимо, вовсе его не замечая. И может быть, если уж говорить правду, эти два часа были не совсем двумя часами.

Но вернёмся к мистеру Понтифику. Так ли уж ему нравилось то, что он считал шедеврами греческого и итальянского искусства, или нет, но он привёз с собою несколько копий итальянских мастеров, и с него, я не сомневаюсь, было довольно сознания, что они выдержали бы самое придирчивое сравнение с оригиналами. Две такие копии перешли к Теобальду при разделе имущества его отца, и я часто видел их в Бэттерсби, когда навещал Теобальда и его жену. Одна была с Мадонны работы Сассоферрато, в синем, наполовину затеняющем голову капюшоне, другая — Магдалина Карло Дольчи, с изумительной копной волос и с мраморной вазой в руках. Пока я был молод, эти картины казались мне прекрасными, но с каждым новым визитом в Бэттерсби они нравились мне всё меньше и меньше, и всё явственней проступал сквозь них образ Джорджа Понтифика. Наконец я рискнул очень осторожно пройтись в их адрес, но Теобальд с женой тут же ощетинились. Не то чтобы им очень уж нравился их отец и свёкор, но они не допускали и тени сомнения в том, что это был человек непререкаемого авторитета и выдающихся способностей, а также безупречного вкуса в литературе и искусстве; вполне убедительным доказательством тому служил дневник его заграничного путешествия. Ещё один краткий отрывок, и я покончу с дневником и поведу свой рассказ дальше. Вот что написал мистер Понтифик во Флоренции: «Только что видел великого герцога Флорентийского, проезжавшего с семейством в двух запряженных шестёрками каретах, но на них обращали внимания не больше, чем обратили бы на меня, совершенно никому здесь не известного человека, проезжай я мимо». Не думаю, чтобы он искренне верил, что совершенно никому не известен во Флоренции, как, впрочем, и в любом другом месте!

Фортуна, говорят нам, — неразборчивая и капризная мачеха, изливающая свои дары на тех или иных своих приёмышей. Но мы поступим по отношению к ней крайне несправедливо, если поверим в эти обвинения. Проследите жизненный путь человека от колыбели до могилы и отметьте, как обходилась с ним Фортуна. Вы обнаружите, как только он умрёт, что, по большому счёту, все обвинения в капризности фортуны, кроме разве случаев самого поверхностного свойства, окажутся несостоятельны. Её слепота — чистейший вздор; она порой отмечает своих любимцев задолго до их рождения. Мы — как дни, и наши родители — это наши вчера; но сквозь всё благорастворение воздухов безмятежных родительских небес глаз Фортуны может разглядеть надвигающуюся грозу, и она смеётся, помещая, скажем, своих фаворитов в лондонские трущобы, а тех, кого замышляет погубить — в королевские дворцы. Редко смягчается она по отношению к тем, кого вскармливала скупо, и редко покидает насовсем своих любимых питомцев.

Был ли Джордж Понтифик одним из любимых питомцев Фортуны? Говоря в целом, я сказал бы «нет», ибо сам он себя таковым не считал; он был слишком религиозно-благочестив, чтобы вообще считать Фортуну божеством; он принимал её дары и никогда не благодарил, будучи твёрдо убеждён, что все обретаемые им блага он обретал сам. И так оно и было — после того, как Фортуна наделила его способностью обретать.

«Nos te, nos facimus, Fortuna, deam», — воскликнул поэт [18] . «Это мы, о Фортуна, тебя сотворяем богиней»; и так оно и есть — после того, как Фортуна наделила нас способностью сотворять её. Поэт ничего не говорит о сотворении «nos». Может быть, есть люди, чья личность не обусловлена их предками и окружением, — люди, имеющие в самих себе некую первозданную движущую силу, не подчинённую закону причинности; но этот вопрос считается очень трудным, и лучше, пожалуй, его оставить. Довольно с нас того, что Джордж Понтифик не полагал себя счастливцем, а тот, кто не полагает себя счастливцем, является несчастливцем.

Да, он был богат, всеми уважаем, отличался замечательно крепким телосложением. Ешь он и пей поменьше, так и вовсе не было бы в его жизни никаких расстройств. Самым, может быть, главным его преимуществом было то, что его способности были хоть и несколько выше средних, но не намного. На этом ломаются многие. Преуспевает тот, кто сам разглядит такое, что другим надо показывать, при этом их мысль все равно не начнет трудиться. Лучше знать поменьше, чем побольше, — это спокойней. Люди осудят первое, но с обидой воспримут, если их призывать ко второму.

Не припомню примера, лучше иллюстрирующего здравомыслие мистера Понтифика в делах, связанных с его бизнесом, чем та революция, которую он произвёл в стиле рекламы издаваемых фирмой книг. Когда он только сделался в фирме компаньоном, одно из её рекламных объявлений звучало так:

«Книга — лучший подарок.

„Благочестивый прихожанин“ — сиречь, наставление в том, как христианину обустроить свою жизнь во всякий её день ради своего спокойствия и благополучия; как проводить Священный день отдохновения; какие книги Священного Писания читать первыми; всеобъемлющая система обучения; молитвы об обретении наиважнейших добродетелей, украшающих душу; слово о Трапезе Господней; наставление в укреплении немощствующей души; словом, в сем трактате содержатся все правила, требуемые для спасения души. Издание 8-е, дополненное. Цена 10 пенсов.

** Для тех, кто приобретает книги с целью дарения, цены снижены».

Немного лет спустя это объявление выглядело так:

«„Благочестивый прихожанин“.

Полное руководство по христианскому благочестию. Цена 10 пенсов.

Распространителям бесплатной литературы — скидка».

Какой огромный шаг на пути к современным стандартам! Каким умом надо обладать, чтобы осознать, как неуклюж этот старинный стиль, — и это в то время, когда никто кругом ничего такого не понимает!

Так в чём же ахиллесова пята Джорджа Понтифика? В том, я полагаю, что он возвысился слишком быстро. Всё же для того, чтобы большое богатство было человеку в радость, необходимо, кажется, накопленное на протяжении нескольких поколений воспитание. Большинству людей легче сохранить самообладание перед лицом несчастий, если они сваливаются постепенно, чем перед огромным богатством, добытым на протяжении одной жизни. И тем не менее, человеку, сумевшему выбиться из низов, известная удача сопутствует до конца. В гораздо худшем положении находятся его потомки в первом поколении, или в первых двух, ибо как отдельный человек не может вдруг взять и повторить свои самые выдающиеся свершения, не пережив при этом приливов и отливов успеха, так не может и целый род, и чем ярче успех, достигнутый в одном поколении, тем, как правило, глубже истощение в последующих, пока не пройдёт время, требуемое для восстановления жизненных сил. Потому-то и случается часто, что внук преуспевшего человека достигает больших успехов, чем сын: дух, питавший деда, отдыхает, как земля под паром, в сыне, чтобы, набравшись свежих сил, вновь проявиться во внуке. Более того, сверхпреуспевающий человек — нечто вроде гибрида; это новый живой организм, появившийся в результате взаимодействия многих чуждых друг другу элементов, а ведь хорошо известно, что воспроизводство

аномальных новообразований, будь они животного или растительного происхождения, крайне неупорядоченно и непредсказуемо, даже и тогда, когда они не совершенно лишены способности к размножению.

А уж мистер-то Понтифик достиг успеха чрезвычайно быстро. Прошло очень немного лет с того дня, как он стал компаньоном фирмы, — и его дядя и тётя умирают с промежутком в несколько месяцев. При этом выясняется, что они сделали его своим наследником. Так что он оказывается не только единственным владельцем фирмы, но в придачу ещё и обладателем состояния примерно в 30 000 фунтов стерлингов — деньги по тем временам очень большие. Деньги прямо-таки сыпались на него, и чем больше их было, тем сильнее он их любил, правда, как он сам часто говорил, не как самоцель, а лишь как средство обеспечить своих дорогих детей.

Однако когда человек обожает свои деньги, ему не всегда легко в равной мере обожать и своих детей. Это как Бог и маммона [19] . У лорда Маколея [20] есть место, где он противопоставляет наслаждения, которые человек может почерпнуть из книг, неудобствам, которые ему причиняют знакомые. «Платон, — говорится там, — никогда не бывает угрюм. Сервантес не раздражается. Демосфен не приходит не вовремя. Данте не засиживается допоздна. Расхождения в политических взглядах не рассорят вас с Цицероном. Никакая ересь не вызовет ужаса у Боссюэ» [21] . Я позволю себе не всегда соглашаться с лордом Маколеем в оценке некоторых названных им авторов, но главная его мысль бесспорна: от них нам не надо терпеть больше неприятностей, чем мы согласны терпеть, тогда как от докучливых друзей избавиться много труднее. Примерно так относился Джордж Понтифик к своим детям и своим деньгам. Деньги никогда не шалят; деньги не шумят и не мусорят, не проливают суп и кофе на скатерть, не оставляют незапертой дверь, уходя из дома. Дивиденды никогда не ссорятся между собой; не надо тревожиться о том, что твои закладные по достижении зрелого возраста начнут ударяться в загулы и наделают долгов, по которым рано или поздно придётся платить. А вот у Джона наблюдались известные склонности, немало тревожившие отца, а младший, Теобальд, был ленив и временами весьма и весьма не правдив. Его дети, знай они, что терзало отцовскую душу, могли бы возразить, что он никогда не помыкал своими деньгами, как нередко помыкал своими детьми. Он и правда никогда не обходился с деньгами необдуманно или запальчиво; может быть, поэтому им и было так хорошо вместе.

Стоит вспомнить, что отношения между родителями и детьми в начале девятнадцатого века всё ещё были далеки от совершенства. В нынешней литературе тип отца-тирана, описанного Филдингом, Ричардсоном, Смоллеттом и Шериданом, занимает не больше места, чем первый вариант рекламы «Благочестивого прихожанина», изд-во гг. Ферлая & Понтифика, но тогда этот образ был настолько распространён, что вряд ли его не списывали непосредственно с натуры. Родители, выведенные в романах мисс Остин [22] , менее напоминают диких зверей, чем в книгах её предшественников, но она явно смотрит на них с подозрением, и гнетущее ощущение того, что le p`ere de famille est capable de tout [23] , не покидает вас на протяжении большей части её сочинений. В елизаветинскую эпоху отношения родителей и детей были, похоже, в целом более добрыми. У Шекспира сыновья, как правило, дружны с отцами, и вообще, зло, кажется, не достигло апогея своей мерзости до тех пор, пока долгая история пуританства не насадила людям в мозги иудейские идеалы как руководство в повседневной жизни. Каких только прецедентов не создали Авраам [24] , Иеффай [25] и Ионадав, сын Рехава [26] ! Как легко было цитировать их и следовать их примеру в эпоху, когда мало кто даже из разумных мужчин и женщин сомневался, что каждое слово, каждый слог Ветхого Завета взяты непосредственно и буквально из уст Божьих. Кроме того, пуританство ограничивало естественные наслаждения жизни; пеан [27] оно заменило иеремиадой [28] , забыв, что плохой игре во все времена не хватает хорошей мины.

Мистер Понтифик обращался со своими детьми, может быть, посуровее, чем кое-кто из его ближних, но не намного. Два-три раза в неделю, а в иные недели и куда как чаще, он задавал мальчикам порку — но ведь в те времена отцы всегда пороли сыновей. Хорошо придерживаться справедливых воззрений, когда их же придерживаются все остальные, но — к счастью или к несчастью — практический результат никак не связан с нравственной неправотой или правотой того, кто своими действиями к нему приводит; результат определяется исключительно самими действиями, какими бы они ни были. Точно так же нравственная неправота или правота не имеют отношения к практическим результатам; здесь вопрос только в том, найдётся ли достаточное число благоразумных людей, которые, будучи поставлены в те же условия, что и совершающий поступок человек, поступили бы так же, как он. В те времена всеми признавалось за истину, что жалеть розгу значит избаловать ребёнка [29] ; апостол Павел помещает непослушание родителям в одну компанию с весьма гнусными вещами [30] . Если дети мистера Понтифика поступали не по его вкусу, то это было с их стороны явным проявлением сыновнего непослушания. В таком случае человеку здравого смысла оставался лишь один путь. Состоял он в раннем выявлении признаков самоволия, пока дети ещё слишком малы, чтобы оказать серьёзное сопротивление. Если ещё в детстве «сломить их волю», как было модно тогда выражаться, то повиновение войдёт у них в привычку, и они уже не решатся выйти из него, пока им не исполнится двадцать один год [31] . Тогда пусть делают, что хотят; мистер Понтифик сумеет за себя постоять; до тех же пор и он, и его деньги слишком уж уязвимы для их капризов.