Чтение онлайн

Эпитафия начинается с дат рождения и смерти; потом сообщается о том, что покойный много лет был главой фирмы «Ферлай & Понтифик», а также постоянным жителем Элмхерста. Ни слова похвалы, ни слова порицания. Последние слова таковы:

НЫНЕ ОН ПОКОИТСЯ В ОЖИДАНИИ РАДОСТНОГО ВОСКРЕСЕНИЯ В СУДНЫЙ ДЕНЬ. ЧТО ОН БЫЛ ЗА ЧЕЛОВЕК, ТОТ ДЕНЬ ПОКАЖЕТ.

А мы, пока суд да дело, можем сказать вот что: доживши почти до семидесяти трёх лет и умеревши богатым, он, надо полагать, состоял с окружающим в отношениях совершенной гармонии. То и дело приходится слышать, что жизнь такого-то и такого-то человека была ложью — но ничья жизнь не может быть сплошной ложью; коли уж она продолжается, она должна быть — в худшем случае — на девять десятых правдой.

Жизнь мистера Понтифика не только продолжалась долго, но и была вполне

обеспеченной до самого конца. Чего же больше? Пребывая в мире сём, не самая ли это очевидная наша задача — взять от него всё лучшее, наблюдать, что в нём по-настоящему способствует долгой жизни и комфорту, и поступать соответственно? Все животные, кроме человека, знают, что главное дело жизни — наслаждаться ею, и наслаждаются — в той мере, в какой человек и все прочие окружающие обстоятельства им это позволяют. Лучше всех прожил свою жизнь тот, кто сполна насладился ею; Бог сам позаботится о том, чтобы это наслаждение не было чрезмерно, нам во вред. Если в чём и можно упрекнуть мистера Понтифика, так это в том, что он не постарался есть и пить поменьше; тогда он меньше страдал бы печенью и, возможно, прожил бы на год-другой дольше.

Добродетель — ничто, если она не нацелена на старость и на обеспечение достатка. Я говорю в самом широком смысле, и exceptis excipiendis [88] . Псалмопевец говорит: «Праведники не терпят нужды ни в каком благе» [89] . Либо это просто поэтическая вольность, либо из этого следует, что тот, кто терпит нужду в каком-нибудь благе, не праведник; следуя той же логике, можно предположить, что тот, кто прожил долгую жизнь, не терпя нужды ни в каком для себя благе, и сам, с практической точки зрения, довольно-таки благ.

Мистер Понтифик никогда не терпел нужды ни в чём, чего ему сильно хотелось. Правда, он мог быть ещё счастливее, если бы ему хотелось чего-нибудь из того, чего ему не хотелось, но соль-то как раз в этом «если бы хотелось». Все мы грешны тем, что не доставляем себе столько комфорта, сколько могли бы без особого труда; но в данном конкретном случае, мистеру Понтифику просто не хотелось, и он ничего особенного не приобрёл бы, получив то, чего ему не требовалось.

Нет ничего хуже, чем метать свинство перед человеками, приукрашивая добродетель утверждениями, будто бы её истинное начало недостаточно хорошо, чтобы быть в ней самой, будто у неё должна быть некая родословная, которую наши, так сказать, духовные герольды выводят из чего-то такого, к чему она не имеет никакого отношения. Истинная родословная добродетели древнее и почтеннее всего, что только возможно для неё изобрести. Она происходит из человеческого опыта в части собственного благополучия — и пусть это не вполне непогрешимо, но это наименее «погрешимо» из всего, что у нас есть. Если система способна устоять только на лучшем фундаменте, чем этот принцип, то она уже имеет в себе такую встроенную нестабильность, что однажды опрокинется и упадёт, на какой бы пьедестал мы её не вознесли.

Мир давным-давно признал, что нравственность и добродетель суть то, что в конечном итоге приносит человеку мир. «Будь добродетелен, — твердят учебники, — и будешь счастлив». Так и есть; и если какая-то общепризнанная добродетель нас в этом смысле часто подводит, то она на самом деле — лишь замаскированный порок, а если общепризнанный порок не причиняет человеку в его преклонные годы серьёзного вреда, то не так страшен этот порок, как его малюют. К сожалению, хотя мы все одного мнения по главному вопросу, именно же, что добродетель есть то, что имеет тенденцию приносить счастье, а порок — то, что оборачивается скорбью, мы не столь единогласны в деталях, скажем, в вопросе о том, имеет ли каждый конкретный образ действий — ну, скажем, курение — тенденцию приносить счастье или наоборот.

Исходя из моих собственных скромных наблюдений, я заключаю, что очень большая доля бездушия и эгоизма, проявляемых родителями по отношению к детям, обычно не влечёт за собой дурных последствий для родителей. Они могут омрачить жизнь своих детей на много лет вперёд, сами не понеся при этом ни малейшего ущерба. Поэтому я бы сказал так: если родители делаются в известных пределах причиной того, что их детям жизнь становится в тягость, то с их стороны это не такое уж страшное отклонение от нравственных норм.

Принимая во внимание, что мистер Понтифик не был очень возвышенным характером, скажем, что от обычных людей не требуется, чтобы они обладали очень возвышенным характером. Довольно с нас того, что наши нравственные качества и умственные способности — такие же, как у «основной части» «усреднённого» человечества — иными словами, средние — или посредственные?

Это в самой сущности вещей — что богачи, доживающие до старости, должны быть посредственных нравственных качеств. Почти все величайшие и мудрейшие мужи человечества на поверку окажутся в этом смысле самыми посредственными — то есть лучше других держащимися посередине между эксцессами добродетели и эксцессами порока. Если бы это было не так, они вряд ли добились бы процветания, а учитывая, как много людей вообще терпят полный крах, можно считать немалым достижением,

если человек был при жизни не хуже своих ближних. Гомер рассказывает нам о некоем человеке, который поставил делом своей жизни aien arhoteuein kai upeirhochon emmenai allon [90] — превосходить во всём всех и вся. Воображаю, что это была за нудная, несносная личность! Вообще-то герои Гомера обыкновенно плохо кончают, и я совершенно не сомневаюсь, что к плохому концу раньше или позже пришёл и этот джентльмен, кто бы уж он там ни был.

Очень высокий нравственный уровень подразумевает, кроме того, обладание редкими достоинствами добродетели, а редкие достоинства сродни редким растениям или животным — видам, оказавшимся неспособными поддерживать на земле свой род. Чтобы добродетель была практически применима, она, как золото, должна быть с примесью менее благородного, но более износоустойчивого металла.

Принято разделять добродетель и порок, как если бы это были две абсолютно разные и не соприкасающиеся друг с другом вещи. Но это не так. Нет полезной добродетели, не сплавленной с капелькой порока, и, пожалуй, ни единого порока, не приправленного щепоткой добродетели; добродетель и порок — это как жизнь и смерть, или как дух и материя: ничто не может существовать без некоторой поправки со стороны своей противоположности. Самая абсолютная жизнь содержит в себе смерть, а труп продолжает во многих отношениях оставаться живым организмом; и также сказано: «Если Ты, Господи, будешь вне всякой меры замечать беззакония» [91] , то есть самые высокие из вообразимых идеалов допускают компромисс с пороком, достаточный для сохранения хорошей мины при плохой игре эпохи, если игра не заходит слишком далеко. То, что порок приходит на поклон к добродетели, известно давно; мы зовём это лицемерием; хорошо бы изобрести название поклону, на который добродетель нередко приходит, или должна была бы, будь она помудрее, приходить к пороку.

Я допускаю, что кто-то сочтёт счастьем обладание моральными качествами, которые считаются выше всех прочих. Но тогда, если воплощать их в жизнь, они должны довольствоваться добродетелью как благом в самом себе и не ворчать, когда возвышенное донкихотство оказывается слишком дорогим удовольствием, за которое воздастся в царстве не от мира сего. Им не следует удивляться, если, пытаясь и на земле погулять, и в рай попасть, они окажутся фигурами довольно жалкими. Мы можем сколько угодно не верить тем или иным подробностям из рассказов о путях христианства, но огромная часть христианского учения останется для нас столь же истинной, как если бы мы принимали всё до мельчайших деталей. Нельзя служить Богу и маммоне; узок путь и тесны врата, ведущие к тому, что живущие верою почитают «единым на потребу» [92] , и сказать об этом лучше, чем сказала Библия, невозможно. Хорошо, что существуют люди, так думающие, как хорошо и то, что в бизнесе существуют спекулянты, постоянно обжигающиеся на своей коммерции, — но отнюдь не хорошо, чтобы большинство сходило с «усреднённого», пробитого пути.

Для большинства людей в большинстве обстоятельств удовольствие — осязаемые материальные блага мира сего — суть самое надёжное мерило добродетельности. Прогресс всегда достигается через удовольствие, а не через крайние и острые проявления добродетели, и самые добродетельные скорее склоняются к излишествам, чем к аскетизму. Применяя снова ту же метафору, бизнес, скажу, что конкуренция стала такой жёсткой, а процент прибыли так сильно урезан, что добродетель уже не может себе позволить упустить хоть какой-то реальный шанс и должна рассчитывать свои действия, целя на получение прибыли из конкретных сделок, а не из публикации броских рекламных проспектов. Поэтому она не станет пренебрегать, как пренебрегают многие, в других аспектах расчётливые и экономные люди, тем важным фактором, что у нас есть шанс избежать разоблачения, или что мы хотя бы умрём до того, как нас разоблачат. Разумная добродетель оценит этот шанс ровно по достоинству, не выше и не ниже.

Удовольствие, в конечном итоге, — более надёжный ориентир, чем праведность или долг. Ведь как бы трудно ни было узнать заранее, что принесёт нам удовольствие, распознать правду и долг часто ещё труднее, а, допустив при этом последнем распознании ошибку, мы попадём в столь же плачевное положение, как и в случае ошибочного мнения по части удовольствия. Когда человек обжигается, преследуя удовольствие, он осознаёт свою ошибку и понимает свою неправоту легче, чем когда он обжигается, исполняя воображаемый долг или следуя надуманной идее о праведной добродетели. Ведь когда дьявол рядится в ангельские одежды, разоблачить его может только специалист высшего качества, а маскируется он так часто, что быть застигнутым при разговоре с ангелом становится вовсе не безопасно, и потому рассудительный человек преследует удовольствие, ориентир пусть скромный и невидный, но зато более общепринятый и, считая на круг, куда более надёжный.