Путь в рай
Шрифт:
Соблазнительный халат было решено продать, как и все те, которые никому не приглянулись.
— А если спрятать его тут, в Убежище? — подал голос Ариз.
— Придут чужие и украдут, ты же знаешь.
— А закопать?
— Испортится, съедят его песчаные блохи.
Амад только что придумал этих песчаных блох, но Ариз умолк, впечатлённый поедателями халатов.
Небо вознаградило труды маленькой шайки: в мешках нашёлся изюм и миндаль, а также зелёные сухие листики чая. Правда, ни мяса, ни хлеба не было, но сладкий изюм — тоже очень хорошо!
Вскипятили
Да только чувствует Амад, спиной чувствует, куда ни повернись, взгляд пленницы.
В ливневый месяц не только дожди обрушиваются на благословенную землю Тара. Гремят громы, сверкают страшные змеи-молнии в полнеба и летят с высоты белые круглые камешки. Тают потом, растекаются лужицей воды, но до того много вреда успевают причинить. Могут даже убить. Так говорят.
Возьмёшь такой камешек в руки — красиво, глазу приятно, но пальцы обожжёт холодом.
Вот так и зелёно-голубые глаза женщины — режут душу Амада, жгут и леденят. Небывалое колдовство!
Но мужчина должен преодолевать свою боль и не показывать свой страх.
Амад поднимается с места, идёт в дальний угол, где сидит закутанная в чарши тёмная фигура. Надо же посмотреть на товар! Нет ли изъяна? Амад честный человек, он не будет обманывать покупателей, тем более что всё равно потребуют осмотреть её всю. При мысли об этом у Амада гневно вздрогнуло что-то внутри, глухо заворочалось и затихло. Ужас! Вот что проклятый сглаз с человеком делает!
Мальчишки у костра примолкли.
Но вот Казим что-то сказал, отвлекая их, и снова загалдели звонкие голоса.
Ничего не слышит Амад.
Он протягивает руку, чтобы открыть лицо женщины.
Тянет тонкую ткань шарфа вниз.
Замирает.
Тихо. Так тихо теперь во всём мире…
Ничего не понимает Амад. Понимает только, что изъяна нет в лице — но красиво ли оно, сказать не может. Нет, он не ослеп от неземной красы, он просто не в состоянии оценить то, что видит.
Узкие скулы, прямой нос, губы, изогнутые как лук, как даманский кинжал, и этот кинжал вонзён в сердце Амада.
Он даже пошарил по груди, пытаясь вырвать смертоносное оружие.
Но нет, какое там!
Пусто. Нет ничего.
Но то ли воздуха не хватает, то ли наоборот, задыхается Амад от избытка — не всё ли равно? Теперь уж точно смерть пришла к храброму дадашу. С такой болью сердце не живёт — обречённо понимает он.
— Амад! Амад! — кричит Бегим, стоя у порога. Аж пальцы ног поджал от нетерпения. — Амад! Налоговый караван завтра поутру уходит!
Услышал Амад. Ахнул! Как завтра?! Слух был — через три дня только!
— Завтра, завтра, — тараторит Бегим. — Ещё до света выйдут. С ними купцы идут — несчитано!
Конечно, купцы стараются попасть в этот караван! Грозен властитель Тара, каждый знает, что за попытку нападения он вырежет всех в роду, никого не оставит. Сожжёт дома, засыпет колодцы — следа не останется от преступника,
только рассказы о долгой и мучительной смерти будут ходить среди непричастных. Кому хочется подыхать на колу с обваренными внутренностями? Солнцеподобный Сурхан-Саяды (именование) пожалеет разве что о том, что только одна жизнь у человека и только один раз его можно замучить до смерти.Потому и шли налоговые караваны из Тара в Такаджи спокойно.
Эх, попасть бы туда!
Но для этого за один день нужно успеть так много! Продать наров, пусть и задёшево, продать халаты, ещё разную мелочь; ослика оставить, купить арбу — везти пленницу нужно в комфорте, пусть будет довольна, пусть улыбается до самого Такаджи. Амад на неё за злой глаз обиды не держит. Потом проведёт обряд очищения, купит прозрачный зелёный камень, и всё пройдёт.
Но самое главное — надо исхитриться и добыть место в неприкосновенном караване.
Эх, бегом бежать! Бегом целый день! Милостью Всемогущего — до ночи управимся. А там и утро!
Глава 5. Долгие проводы, длинные сборы
— Мехавари, князь верблюдов! Смотри, Мансур-ага, он почти белый!
— «Почти» не в счёт. Желтоватый, — ответил Мансур, притворно хмурясь.
Нар был хорош. Молодой, сильный, с толстыми крепкими горбами. Видно, что жил в довольстве, тяжёлой работы не знал, ходил по пустыне важной мягкой поступью…
Нравится Мансуру нар. Стоит неподвижно, смотрит презрительно сверху вниз, губой жуёт медленно, с достоинством. Нравится и шерсть, и уздечка, украшенная яркой бирюзой. Но не нравится ему цена, которую запросил малолетний бандит. Полтора золотых динара!
Нет, конечно, белый нар стоит вдвое, втрое больше. Купив его, Мансур-ага не останется внакладе, но если бы не двое проклятых дадашей, отирающихся рядом, — приказал бы слугам просто забрать верблюда, а наглого мальчишку кончить тут же у дувала, мало ли их по улицам шляется!
Но дадаши всегда держатся стайкой, одного прирежешь, десяток других набежит, да не ясным днём, а тёмной ночью, и если не убьют сонного, то хлопот и убытку наделают больше, чем на золотой. Да и эти (он покосился) не так просты — прячут под халатами острые ножи… Эх, придётся раскошелиться толстому Мансуру, не его сегодня день!
Но уж торговаться сам Всевышний велел, и Мансур, как истинный приверженец Единого, принялся сбивать смехотворную цену.
— Совсем не белый. Очень жёлтый. На боках, смотри, вот и вот, — тыкал он наугад.
Но Бархади потому и был послан продавать самый ценный товар, что язык у него был без костей и стеснения юный разбойник не знал, смело пререкаясь с уважаемыми скупщиками краденого, и умел он взять ту цену, которую наметил для себя с самого начала. Конечно, верблюд был «с историей». Придут другие люди с солончаков, расскажут, что был караван с белым наром; был, да пропал. Слухи пойдут. Надо будет ждать. Или красить верблюда. Но то уж забота нового хозяина, за то и цена такая: один золотой динар или десять серебряных. Да, именно за золотой решил Бархади продать красавца. Это если без уздечки.