Чтение онлайн

Но ведь в предстоящем испытании борьба исключалась. Остановив двигатель и уменьшив шаг винта, лётчик будет пассивно ждать результатов. А если конструкторы ошибаются? Тогда вертолёт начнёт падать, при этом сразу же перевернётся несущим винтом вниз. А полости винта будут вращаться, не тормозя падение, но с достаточной силой, чтобы убить испытателя, если он попробует выпрыгнуть из кабины с парашютом.

...Набрав нужную высоту, Гарнаев выключил двигатель и сразу почувствовал, как сиденье стало уходить из-под него. Испытатель уменьшил шаг лопастей несущего винта и стал ждать результатов. Больше ему ничего не оставалось делать. Подъёмная сила,

создаваемая авторотацией, должна была возникнуть секунд через восемь-десять. Но для испытателя эти секунды тянулись бесконечно. Он их считал с окаменевшим лицом. Все его чувства обострились. Не только по приборам, но каждой клеточкой своего тела он ощущал положение вертолёта в пространстве. Продолжая падать, аппарат стал валиться на сторону. И когда Гарнаев подумал, что вертолёт сейчас совсем перевернётся, машина выровнялась, падение замедлилось. Авторотация создала нужную для планирования подъёмную силу.

Довелось Гарнаеву испытывать и совершенно необыкновенный летательный аппарат, так называемый турболёт.

– Вот моё детище, - сказал конструктор, подводя испытателя к турболёту.

Гарнаев уже был знаком с расчётом нового летательного аппарата, видел его чертежи и, тем не менее, был поражён необычайной конструкцией. Представьте себе металлическую платформу на четырёх ножках. Посередине вертикальной установки мощный реактивный двигатель, а возле него кабина пилота. Ни крыльев, ни винтов. Здесь подъёмная сила образовывалась не от набегающего воздушного потока, а от тяги реактивного двигателя.

Испытатель поднялся в кабину. Она была такая же, как и на обычном реактивном самолёте. Ручка управления и ножные педали. Знакомые приборы, контролирующие работу двигателя, его обороты, температуру за турбиной, давление топлива. Но рули аппарата были особенные. Два из них, так называемые «газовые рули», располагались непосредственно в сопле двигателя. Отклонённые в сторону под действием натекающих газов, они соответственно давали крен. Струйный руль должен был играть роль руля направления. Однако все эти теоретические расчёты конструктора следовало проверить на практике. А Гарнаев по своему опыту знал, что при испытаниях возможны различные неожиданности.

В целом необычайный летательный аппарат производил впечатление какого-то циркового аттракциона.

– А что, укротители тигров после меня будут выступать?
– пошутил Гарнаев.

Но в первый день испытаний ему было не до шуток. Ведь смелый эксперимент мог закончиться катастрофой. Поднявшись в кабину и ещё раз всё внимательно проверив, Гарнаев включил двигатель и стал плавно увеличивать обороты. Пыль, песок, мелкие камешки, подхваченные струёй раскалённого газа, поднимались в воздух, желтоватым облаком окутывая аппарат.

И вот Гарнаев почувствовал, как турболёт вздрогнул и стал подниматься в воздух.

«Теперь опробовать рули! Это главное!» - думал испытатель.

Осторожно он отклонил рули вправо. Аппарат послушался. Потом испытатель сделал разворот, дал турболёту крен. Рули действовали очень эффектно. Но вот на какой-то миг ровный гул двигателя прервался. Он, как говорят авиаторы, «чихнул» - и турболёт куском железа пошёл к земле. Двигатель снова ровно загудел - и полёт продолжался.

«А летать на этой штуке опасно, - подумал Гарнаев.
– Если двигатель откажет, то планировать не на чем. Крыльев нет».

Гарнаев провёл испытания нового летательного аппарата до конца.

Современное развитие авиационной науки позволяет конструкторам заранее предвидеть поведение нового самолёта в различных режимах полёта и не допустить в своих расчётах грубых ошибок. Но всего предусмотреть невозможно. И каждая опытная машина являет собой как бы уравнение с одним, а иногда и несколькими неизвестными. Решить уравнение, отыскать неизвестные призван лётчик-испытатель. При этом он может попасть в сложное и даже опасное положение.

...Ясным солнечным утром я поднялся в воздух на новом опытном самолёте. Это была поршневая, нескоростная машина, и испытания не сулили каких-либо осложнений. На высоте в четыре тысячи метров я приступил к выполнению задания. Всё шло хорошо, как вдруг из-за приборной доски вылетела искра. Вслед за ней показался язычок пламени. Маленький, не больше огонька ёлочной свечки, он был грозным вестником пожара.

Следовало немедленно принять решение, прибегнуть ли к парашюту или попытаться посадить машину: аэродром был почти подо мной.

Для всякого лётчика-испытателя, попавшего в подобное положение, выбор решения требует большого усилия воли. Инстинкт самосохранения, присущий всему живому, властно требует: спасаться наиболее верным способом - с помощью парашюта. Но долг лётчика-испытателя говорит другое. Ведь если машина погибнет, то причина возникновения пожара останется невыясненной. Вновь построенный самолёт будет иметь скрытый дефект. И кто знает, когда и при каких обстоятельствах он снова даст о себе знать и справится ли тогда с огнём тот лётчик, который будет сидеть за штурвалом самолёта.

Огонь был невелик. Я радировал на аэродром о возникшем пожаре и о том, что иду на посадку.

Перевёл самолёт в крутое пикирование. Земля будто поднялась стеной и помчалась на меня. Я выровнял машину на небольшой высоте, с ходу повёл её на посадку и... пожалел, что не прибегнул к парашюту. Пожар разгорался удивительно быстро. Золотистые ручейки пламени побежали вдоль стенки кабины к пилотскому креслу, стекли на пол и слились вместе. Я был в кислородной маске, дым и гарь не затрудняли дыхания. Но комбинезон затлелся, и я почувствовал нарастающий жар. Пламя подобралось к бензопроводу - это было уже смертельно опасно.

Катастрофа могла произойти в любое мгновение. На ожидании её сосредоточилось всё моё существо. Мне казалось, что секунды тянутся бесконечно, а самолёт почти неподвижно висит в воздухе и никогда не приземлится. Но я чётко пилотировал машину, ясно видел землю, правильно определял расстояние.

Если бы в тот момент меня увидел посторонний человек, то, вероятно, подумал бы, что я совсем не боюсь и не волнуюсь. Это, конечно, далеко не так. Просто лётчик-испытатель привыкает преодолевать страх, не даёт ему воли, сохраняет хладнокровие, а движения при пилотировании от многолетней практики становятся автоматическими.

Наконец колёса самолёта касаются земли, и он катится по ровному полю аэродрома. Теперь машина будет сохранена, если, конечно, не взорвутся баки. Я вижу, как к месту посадки мчатся пожарный и санитарный автомобили, бегут люди. Делаю движение, чтобы сбросить с кабины фонарь. Скажу, кстати, что это всегда хочется сделать сразу, как только увидишь огонь: хочется убедиться, что фонарь не заклинило, что путь к спасению открыт. Но при этом пламя мгновенно разгорается, и сбрасывать фонарь можно только для того, чтобы покинуть кабину.