Путь между
Шрифт:
надрывался меж тем певец, —
И этот Богом проклятый трактир. Вино родит прекрасные стихи и Отмывает запыленный мир.…Король не понимал возникшего среди завсегдатаев оживления. Так мерзко ему не было даже в Лесу Астарха. Но он лишь заботливо убрал со стола острые предметы и выдрал вилку из скрюченных пальцев разъяренного шута…
И можно в мирный день пропеть балладу, В которой войны, кровь иПевец явно наслаждался производимым эффектом, в его глазах родилось чувство, похожее на предвкушение, он давил фальшью, он выводил убийственные для уха рулады. И короля озарило: бродяга, неизвестно за какие заслуги пущенный в приличный дом, ведет слушателей к какому-то одному ему понятному финалу…
Но если трезв певец, так тяжко слуху, Что даже зубы начинают ныть! И у кого тогда достанет духу Ему хотя б наперсток не налить?! И будет он плести такие враки, Которых не слыхали на земле, И приведет к трактирной шумной драке Отсутствие бутылки на столе!…И король с облегчением рассмеялся, жестом подзывая трактирщика.
— Терпение, Санди! — прошептал он судорожно сглатывающему шуту. — Наше спасение обойдется нам в маленькую серебряную монетку!
И станет ведьмой добрая принцесса, А рыцарь будет трус, дурак, подлец! Тиран смягчится. Ради интереса Велит повесить короля — певец! —старательно фальшивил хитрец, жадно наблюдая за передвижениями трактирщика:
Один глоток — и правда торжествует! Другой глоток — принцесса спасена, И рыцарь узурпатора мордует, Певца казнят за дерзкие слова!— Насколько я понял, — с улыбкой ответил король на любезный вопрос хозяина, — ваш певец не замолчит, если ему не заткнуть рот. Вот вам деньги, сударь. Покормите его, пожалуйста. И поставьте на стол кувшин посолиднее…
Вино хранит привычные законы, —сразу растеряв половину фальшивых нот, пояснил публике оживившийся менестрель:
И истина действительно в вине! Мотив и ритм, морали да каноны Горят в похмельном адовом огне… Трактирщик, пожалей хоть клиентуру! —взвыл он, всем своим видом поторапливая хозяина, несущего большой кувшин:
Плесни вина, ведь лажа все сильней! Вино необходимо трубадуру Как воздух… Хорошо… Еще налей!В последнем возгласе сквозило такое облегчение, что трактир затрясся от грохнувшего со всех сторон смеха, к которому присоединился и король. Хохотали, держась за бока, деревенские парни, один из подмастерьев скатился под стол, а сапожник сгоряча выплеснул на него свою недопитую кружку.
— Ай да Эй-Эй! — в полном восторге проорал один из парней. — Вот уж не думал, что кто-то опять клюнет на его удочку!
— Видать, совсем тяжко пришлось! С такого-то похмелья! Фальшивил так самозабвенно, что
челюсти свело!— Тише, саранча! — прикрикнул на них сапожник, опасливо поглядывая в сторону короля. — Прикройте свои варежки! Лучше жерновами работайте, пошевеливайтесь: спать пора!
— Да рано еще, дядька! Завтра он уйдет года на три, кого слушать будем?
Менестрель между тем обстоятельно поглощал содержимое кувшина, почти не притронувшись к трапезе. Съев маленький кусочек хлеба, он завязал в узелок куриную ножку, вареный картофель и пучок зеленого лука. Вместительный кожаный бурдюк принял в себя остатки недобродившего молодого вина. Бродяга вдумчиво продегустировал оставшуюся в кружке жидкость, кинул на короля повеселевший, разом обретший цепкость и озорство взгляд.
— Спасибо доброму хозяину, — привычно поклонился он трактирщику, вставая и довольно твердой походкой направляясь к королевскому столику.
Денхольм вовремя перехватил только теперь опомнившегося шута, заставляя сесть и поставить на место увесистую кружку.
— Вы спасли мне жизнь, господин, — очень серьезно заверил старик со странным именем Эй-Эй. — Я ваш должник. Простите за представление, но…
— Да ладно, — стараясь не дышать перегаром, достойным дыхания дракона, перебил король. — Было довольно весело. Пустое.
— Нет-нет, я должен отблагодарить вас за терпение и щедрость. Мир дочиста отмыл свои краски, я снова могу петь! Я буду петь для вас, господа!
— Опять? — взвыл Санди. — Угомони его, куманек! Объясни ему, что мой слух больше не в состоянии выносить тот вой, что он называет песней! Расскажи ему, что в гневе я страшен и что даже если меня будут судить за убийство, найдутся смягчающие обстоятельства!
Но менестрель, не слушая гневных воплей, встал посреди залы, снова подстраивая колки…
В дверь ввалилась шумная толпа, с ходу требуя реки вина и горы мяса: крупные плечистые парни, тискавшие крепко скроенных девок. И шут посмотрел на них с тихой надеждой… Но увидев певца посреди залы, парни захлопнули пасти и, чинно выдав хозяину горсть медяков, заняли места поближе. Кто-то кинулся прочь, громко созывая народ. Из кухни прибежала прислуга и застыла в дверном проеме… Полной тишиной встретил трактир звуки лютни, нежные и печально-торжественные. Невидящим взором окинул публику певец, прикрыл глаза, устремленные в неведомые прочим дали… И запел:
Залиты бледной луною поля, Тянет туманом с болот… Проклята Богом эта земля — Так древняя песня поет. Там кости белеют, чернеет гранит. Там стертый веками замок стоит.…Король окаменел…
Голос певца, чистый и глубокий, казалось, сгущался под высокими сводами зала, обволакивал, круша века, сметая расстояния, — и вот уже как наяву видел Денхольм обломок черной башни, пришедшей в мир со старинной гравюры: проклятой Башни чародея Ронимо…
Замок угрюмый давит тоской. Кто в замке хоть ночь проведет, Тот навсегда позабудет покой — Так древняя песня поет. Будь пеший, будь конный, слуга, господин, Но на душу примет проклятье руин. Выйдет из замка при свете луны И жизнь на земле проклянет, Ведь камни руин от крови темны — Так древняя песня поет. И тысячи подло убитых людей Со стоном живому прикажут: «Убей!» Только однажды пришел в замок маг, — Одежды сверкали, как лед, И понял, что в замке хозяином — враг, — Так древняя песня поет. Вполголоса странную сагу завел И магию нитью серебряной вплел.