Чтение онлайн

Также оказались опозоренными Оразбай и все его окружение - Жиренше, Абралы, Такежан. В своей гордыне и спеси, - уверенные в собственном могуществе и безнаказанности, эти степные владетели несметных стад, собравшие сотню воров и отправившие их за легкой добычей, потерпели сокрушительное поражение. Чванливые, самонадеянные, они переоценили свои силы и воистину стали посмешищем перед всем народом.

Уже вторую неделю шел большой сход тобыктинцев, кочующих по волости Бугылы. Для схода был выбран дальний джай-лау, где ставили свои очаги люди из родов Тасболат, Есболат и Карамырза. Вся эта местность славилась сочной травой для покоса и обилием бегущей воды. Всюду, насколько хватало глаз, простиралась зеленая равнина с частыми

проблесками ручьев, речушек и стариц, а посередине высился видный со всех сторон света Большой Коксенгир.

Так называлась единственная гора в округе, казавшаяся еще более высокой оттого, что на расстоянии конного перехода не было других вершин. Горы, стоящие за Чингизом, - Бугылы, Ма-шан, Акшатау, а также Карашокы, Тезекти, не менее высоки, но все же не кажутся таковыми, поскольку окружены значительными холмами и отрогами. Кроме того, Коксенгир притягивает взор своим иссиня-зеленым цветом, ясно выделяясь на ровной глади степи, как бы громогласно утверждая - я здесь!

У подножия Коксенгира, особенно с северной его стороны, где из глубины горы бьют многочисленные родники, расселилось великое множество людей. Ручьи с чистой ледяной водой бегут со склонов вниз, сливаясь в быстрые реки, которые, успокаиваясь, вьются по обширной низине. Эти благословенные места сенокосного разнотравья с живительной водой и горной прохладой, с густыми обширными лугами, удобными глинистыми склонами стали самыми лучшими джайлау на много верст вокруг.

«Нас тут и так видимо-невидимо!» - говорили местные степняки, постоянно разъезжающие по гостям, а теперь сами вынужденные принимать многочисленных пришлых участников схода. Это было не обычное собрание по поводу выборов и съездов, не ас, довольно редкий в этих местах, но чрезвычайный, впервые проводящийся среди местных казахов сход, который они промеж себя прозвали - санак72.

Временные жилища для участников схода были поставлены довольно причудливым образом. В самой середине заметным куполом возвышалась большая восьмиканатная юрта, к ней впритык примыкали четыре шестиканатных, дверь в дверь. Далее, окружая это крестообразное сооружение, в трех местах стояли, сомкнутые четверками, белые, разукрашенные орнаментом шестиканатные юрты, а вокруг уже без всякого плана размещалось не менее сорока небольших юрт. Издали казалось, будто здесь происходит некая грандиозная многолюдная ярмарка.

Эти своеобразные степные войлочные дворцы поражали воображение, заставляя проезжающих удивленно цокать языком, - да и внутри также было на что посмотреть. Богатое, разнообразное убранство из ковров и алаша, больших тускиизов и разноцветных пологов отличало эти дома не только от простых казахских очагов, но и от юрт, что ставили для крестьянских начальников и даже от дома уездного главы, ояза. Все говорило о том, что цветистый городок ставился с особым старанием, как проявление единой воли всех баев этого зеленого и водоносного джайлау, с явным намерением проявить особое уважение и почет к людям санака.

Одним из распорядителей схода был бай Оразбай, всесильный аткаминер, прославившийся на весь край своим трехтысячным табуном, считавший себя главарем рода Есболат численностью в четыреста очагов. Именно по распоряжению Оразбая и была поставлена восьмиканатная юрта среди домов для переписчиков, возвышавшаяся тут, словно шатер хана некой всемогущей орды. Мало кто знал, что Оразбай не сам был зодчим этой идеи - ее подсказал сын бая, волостной глава Елеу. Этим громадным куполом здесь оказывали почет и уважение одному чиновнику-казаху, из больших начальников, который и спешился возле шатра вместе со своим денщиком, стражником и личным секретарем - русским джигитом.

Около двадцати юрт заняли переписчики, помощники этого большого начальника, - чиновники, пожилые женщины и джигиты, которым и предстояло провести санак. По-иному эти люди назывались регистраторами: среди них были русские и казахи, владеющие грамотой, кроме того, к санаку привлекли двадцать толмачей. Казахи из группы чиновников-регистраторов были в основном мелкими судьями, возрастом между тридцатью и сорока, а толмачи - и вовсе юнцами, учащимися лет семнадцатидвадцати.

Эти мальчишки, будучи на летних вакациях,

которые длились у них обычно два-три месяца, нанялись на службу не только с целью заработать, но и чтобы хорошо провести время. Денег за санак им вполне хватит на пропитание, сносную жизнь до конца учебного года, а несложные обязанности они превосходно сочетали с увеселениями на зеленом джайлау. Свою легкую, привычную службу толмачей они обычно заканчивали до обеда, а затем садились на коней и устраивали скачки. По ночам джигиты гуляли с девушками, встречаясь с ними в укромных местах за окраиной аула... Порой, уговорив старших чиновников, отправлялись на охоту - преследовали по склонам Коксенгира зайцев, носясь туда-сюда вместе со сворой быстроногих гончих собак.

Юные толмачи, если их разговорить, весьма расхваливали своего начальника, чиновника-казаха, который руководил сана-ком. К ним присоединялись и некоторые регистраторы постарше, из городских казахов. Благодаря этим слухам, Оразбай и его сын Елеу составили свое, довольно преувеличенное, мнение об этом человеке.

Кроме студентов, на сходе работали и более опытные толмачи, специально приданные четырем волостям рода Тобыкты. Они прибыли из Семипалатинска ранее других, чтобы собрать людей на сход. Среди них был и толмач окружного суда Сарма-нов, а также толмач банка, тобыктинец по имени Данияр.

Волостные главы Жанатай, Елеу, Азимбай и самый юный из них, управитель из Коныркокше Самен были охочи до развлечений, равно как и прибывшие на сход семипалатинские толмачи и судьи. Сразу по прибытии эти полные сил мырзы спешились в ауле Оразбая, где для них забили жеребенка-стригунка, и шумная ватага городских и местных молодцов предалась веселью на лоне прекрасной долины. Тем временем волостные главы распорядились поставить сорок-пятьдесят новых белоснежных юрт у Ортабулака, а посередине - большую восьмиканатную юрту-шатер, как уже было сказано, по распоряжению Оразбая и совету его сына Елеу.

Подобными изысками степного зодчества они пытались не только угодить чиновникам вообще, но с особым почетом принять именно чиновника-казаха, возвеличив его как среди всех остальных, так и перед жителями окрестных аулов. Санак, о котором так много говорили в последние дни в доме Оразбая, не будет кочевать по другим волостям тобыктинцев. Когда закончат ставить причудливый поселок из разных юрт, наладят за ним должный присмотр, приготовят скот для забоя, сюда хлынет целая орда чиновников, значительный отряд, численностью не менее, чем присутствие солидной городской конторы. И вот, среди их всех, русских и казахов, больших и малых, - самым значительным и уважаемым, живущим в центральном восьмиканатном шатре и будет сановный казах по имени Азимкан...

Об этом важном начальнике особенно лестно отзывались гости дома Оразбая, заранее прибывшие на сход. Человек этот, по их словам, учился не где-нибудь, а в Петербурге. Был он гораздо образованнее и значительнее всех здешних казахов, что и немудрено: ведь он рос и совершенствовался в тесной дружбе исключительно с аристократической молодежью обеих столиц, с князьями да знатными дворянами. Он вхож в высший свет: вращается в обществе, близком к белому царю.

– Имел дело аж с восемью министрами!
– возвестил один из волостных за дастарханом Оразбая.

– Младшие братья, племянники и даже дети жандаралов, что повыше корпусных, воспитывались рядом с ним!
– подхватил другой.

– Он на короткой ноге с многими русскими миллионщиками, особливо из нового поколения!
– заявил третий.

– Как ему, казаху, удалось так возвеличиться?
– с удивлением вопрошал Оразбай.

На это толмачи и судьи, сидевшие за дастарханом, поведали историю чиновника, переданную понаслышке. Оказывается, этот торе сам был выходцем из родовитой среды - вот почему и дружил с русскими дворянами. Он был не кем иным, как внуком самого Жабай-хана, некогда державшего власть над всем Средним жузом. Старшие братья его отца, Куспек и Жамантай, по очереди долгие годы занимали должности глав Каркаралин-ского дуана. Именно они некогда низвели Кунанбая, отобрав у него должность ага-султана. По их наущению Кунанбая призвали в Омск для ответа, возвели на него следствие, чуть было не отправили в ссылку в «дальние земли собачьих упряжек, на край земли - в Сибирь».