Путь Абая. Книга IV
Шрифт:
В эту осень, став плечом к плечу, отец с сыном провели в Семипалатинске успешную борьбу, спасая жизни своих молодых друзей. Завершая сегодняшнюю встречу, Абай напомнил и об этом:
– Айналайын, Абиш, а мы ведь успели здесь не только вместе помечтать, поговорить обо всем самом хорошем. Нам пришлось, сынок, сражаться рядом, на общем поле битвы! И для меня большая радость, джигит, что пришлось увидеть тебя в схватке!
Абиш догадывался, что отец доволен им за его решительные действия в деле Макен Азимкызы. Но впервые высказанная прямая похвала Абая сильно порадовала молодого поручика. Он весь просиял, словно ребенок.
– Вы хотите сказать, ага, что я успешно провел первую битву и выиграл. Но лично моих заслуг
Абай не хотел бы ни на час отпускать сына от себя, но в городе собрались многочисленные друзья Абиша: Какитай, Дармен, Мука, веселый Утегельды, певец-сере Алмагамбет и любимый с детства Абиша рассказчик «романов» Баймагамбет-ага.
С ними Абиш должен был провести пару прощальных вечеров, что проходили на квартире Какитая и в Затоне у Дармена, в доме Абена.
Грузчик Абен и его жена Айша не изменили своего отношения к гостям, хотя сильно пострадали из-за них, и в доме у них все было перевернуто вверх дном, разгромлено и порушено. Дармен так и остался у них жить, вместе с ним нашли приют у гостеприимного очага и Мука с Алмагамбетом. Хозяева этого очага радушно встречали молодых гостей.
Когда друзья в ожидании мяса сели пить чай за круглый стол, в дом неожиданно заглянул Павлов. Все молодые степняки, хорошо знавшие его, встретили гостя с шумной радостью. Абиш, с приветливой улыбкой, воскликнул по-русски:
– О, как хорошо, что пришли! Какой приятный сюрприз!
Встретив нового гостя у двери, он провел его к своему месту и усадил между собою и хозяином дома, Абеном. К нему-то как раз у Павлова было какое-то дело.
Прихлебывая чай, Павлов заговорил с Абишем. Речь пошла о деле Макен.
– Мы с моим другом, студентом-юристом Марковым, добавляем к делу свидетельства причастных к нему рабочих и пострадавших людей из Затона. Для Маркова - это первое дело в качестве стряпчего, ну а ваш покорный слуга, признаться, не столь уж поднаторел в адвокатуре, поэтому я смогу лишь давать кое-какие советы. К тому же, как вы понимаете, мне предпочтительнее действовать не в открытую.
– Значит, Федор Иванович, дело Макен Азимовой, сбежавшей из степи в город, тоже входит в вашу революционную программу?
– шутливо спросил Абиш.
Павлов ответил ему в тон, усмехаясь в бороду:
– Безусловно! Иначе почему бы рабочие Затона подставляли свои головы под шокпары богатеев города и степи?
– Стало быть, грузчики Затона внесли, силой мускулистых рук, что-то новое в свою борьбу?
– Совершенно верно. Но что еще важнее - рабочие непосредственно столкнулись со своими истинными врагами. Это была хорошая школа, вот наши Абен и Сеит теперь хорошо понимают, кто их враг. А молодой Марков даже написал друзьям в Россию, что средневековый обычай «умыкания девушки» способствовал распознанию казахскими рабочими их подлинного врага.
– Такой шуткою Павлов закончил свой разговор и, допив чай, засобирался уходить, у него были спешные дела в городе.
И тут Абен, примерно поняв, о чем шла речь, высказал свое:
– Стоит Маркову и Павлову начать разговор о том, что нашими врагами являются баи, торговцы, волостные да чиновники, как рабочие Затона тут же начинают им рассказывать, сколько им пришлось перестрадать от этих богатеев. Вообще-то людям, знающим своего врага, не приходится ошибаться, когда надо замахнуться дубиной!
После ухода Павлова, на весь вечер, - пока варилось мясо, а затем после ужина и позднего чая, - молодежь отдалась стихам, пению, игре на домбре. Присутствующие на прощальном вечере пожелали
прослушать новые стихи и песни Дармена.Проиграв вступление на гудящем низком звуке, музыкант сделал паузу, поднял глаза и, окинув молодыми, добрыми глазами лица друзей, сказал:
– Вы просите исполнить что-нибудь из нового. Но вы же понимаете, друзья мои, о чем только я могу думать и что переживать в эти дни. У меня есть песни, которые еще никому не пел, и даже сам для себя не пел - они вот здесь у меня, в груди. Я думал, что, когда увижу, наконец, свободную и счастливую Ма-кен, ей первой и спою эти песни... Но ты, Абиш, собираешься в дорогу, Бог весть, когда еще увидимся, - и я хочу, чтобы перед отъездом ты услышал эти песни и увез их с собой в дальний край.
Вы все помните, конечно, сказку «Шаркен», которую рассказывал нам Баймагамбет-ага. Раненный стрелами юноша Зукуль-Макан говорит своему мудрому другу Дандану: «Погиб в бою мой старший брат, батыр Шаркен. Я сам ранен - вот мои раны на теле, и ты видишь мои раны сердца. Сделай что-нибудь такое, Дандан, чтобы я забылся и не мучился от своих ран!»
В голосе Дармена, обычно веселом и радостном в кругу друзей, сейчас прозвучала такая нестерпимая боль, что все друзья смолкли, замерли, с безмолвным сочувствием глядя на него.
– Я тоже хочу забыться - своими песнями.
Черные глаза Дармена и его темные брови, отливающие блеском бобрового меха, тонко подстриженные усы - молодое, нежное и мужественное лицо джигита притягивало к себе взоры его друзей. Он вновь заиграл на домбре, а потом запел, - являя искусство чистейшей импровизации. Мелодия жила, казалось, сама по себе, свободно летала, неся на себе строй слаженных слов. Дармен пел о клятве двух влюбленных, готовых погибнуть, но бороться за свое счастье до конца. Пел о верной дружбе, о тех друзьях, что сидели сейчас перед ним. О Магыш и Абише, которые примером своей любви помогли им, горемычным беглецам, и беззаветно встали на их защиту. Об отважном Мука, который был повержен ударом шокпара, упал на землю с окровавленной головой. Не забыл импровизатор упомянуть и о робком Алмагамбете, который не участвовал в потасовке, но и не сбежал с поля боя. Песня была исполнена дружеской шутки, незлобивого юмора.
Айша и Абен, простодушные хозяева очага, такого еще не видели и не слышали в своем доме, и смеялись до слез. Но при этом с участием, жалостливо смотрели на коротышку джигита.
Тот принялся оправдываться:
– Е! Вы бы только посмотрели, какие кулачища у этого Ко-рабая! Как чугунные колотушки! А если бы он ими разочек приложился ко мне? Что осталось бы от вашего маленького Алма-гамбета?
Дальше певец вновь импровизировал, в ритме терме, о своей невыносимой тревоге за судьбу Макен. Под удары глухо звучащих струн рассказал про сон, что видел он недавно. Макен была брошена в глубокий зиндан. Наклонившись над ямой, он слышал ее жалобные стоны. Захотел ей крикнуть: «Не бойся! Я здесь, рядом!» - но вдруг почувствовал, что лишился дыхания и голоса. Захотел прыгнуть в яму, к ней, но не мог двинуть ни рукой, ни ногой...
Джигит пел, закрыв глаза, а из глаз женге Айши, еще совсем недавно заливавшейся смехом, глядя на коротышку Алмагам-бета, теперь ручьем бежали слезы.
В последней части терме, где певец рассказывал о заточении Макен в доме толмача Алимбека, вдруг прозвучали необычайно скорбные ноты. Жестокий тюремщик стоял перед ним неодолимой преградой, и певец назвал его дом узилищем, более страшным для Макен, чем глубокий зиндан. До заточенной в нем девушки не доходили ни единая весточка из живого мира, ни письма от возлюбленного, ни звуки его голоса. Подробно рассказывал акын, в речитативе терме, как они с Какитаем передали ей платье, камзол и бешмет, с нашитыми на отвороты амулетами, - сможет ли она догадаться, что в одном из амулетов зашито письмо, написанное мельчайшими буквами рукой Дармена?