Пустырь Евразия
Шрифт:
— Никакого, профессор, простите.
Авенир ушел, так ничего не прояснив для себя. Вечером, созерцая сумрак Евразии за окном кухни, он спросил стоявшую у плиты старуху:
— Нина Петровна! Вы бы согласились пожертвовать собой для общего дела?
— За сколько? — не оглядываясь, спросила старуха.
— Ни за сколько. Ради идеи.
— Стыдись бабке бороду клеить! — обозлилась соседка.— Деньги кончились, так и скажи! Уж восемьдесят скоро, а все жертвуй! Отжертвовала я! Теперя мне все жертвуют — на пропитание!
Авенир оставил злющую бабку и отправился на улицу. В тот день была пятница. Еще из окна кухни он заметил, как трепетные огоньки фонариков осветили половину окон третьего
Он обошел здание общежития сбоку и проворно поднялся на крышу по старой, шаткой пожарной лестнице. Слышно было, как вьеты поют и читают речитативом внизу. Не отдавая себе ясного отчета в поступках, влекомый скорее желанием узнать что-нибудь, чем осознанным решением, Авенир осторожно приблизился, ступая по циновкам, к спуску в святая святых вьетов и уловил ноздрями уже знакомый аромат сушеных трав. К его удивлению, дверь, выходившая на крышу, была не заперта. Он толкнул ее, пение зазвучало громче. В полутьме открылась узкая лестница, и Можаев пошел по ступенькам до следующей двери, ведущей в комнаты. Он отворил ее осторожно, по миллиметру, затаив дыхание. Открылось обширное темное помещение с окнами, заклеенными бумагой. Впереди висел плотный занавес на кольцах, за которым мелькали тени, слышались голоса. Там происходило главное действо, Авенир же проник в некое подобие алтаря или, скорее, притвора.
Привыкнув к полумраку, он осторожно обошел и осмотрел всю комнату, состоявшую из нескольких секций. В одной хранились травы и какие-то лекарства. В другой стояли прозаический конторский стол с калькулятором и настольной лампой и внушительный несгораемый сейф. В третьей лежали циновки, одеяла, какая-то одежда. Видимо, это была спальня отца вьетов. Наконец, в четвертой было нечто похожее на хранилище святынь. Здесь были изображения драконов и еще каких-то мифических существ, сосуды с пахучей густой жидкостью, порошки, вьетские фонарики и еще множество разных диковинных предметов. На стене висело странное одеяние с длинными лентами и колокольчиками, которые тихонечко зазвенели, едва Авенир к ним прикоснулся. Ничего намекавшего на логово властелина коварных и жестоких убийц Можаев не обнаружил. Это были милые атрибуты духовного младенчества человечества.
Под лестницей, ведущей на крышу, он открыл небольшую кладовочку с тряпками и тазами и решил, что здесь можно спрятаться при необходимости. Вскоре пение стихло, зазвучал успокаивающий и напутственный голос старика, послышалось шарканье множества босых ног, детское хныканье. Авенир поспешно скрылся в обретенном убежище, оставив для обзора узкую щель в неплотно прикрытой двери.
Отдернув занавес, вошел старый вьет. Лицо его было возвышенно-отрешенным. Он со стоном опустился на циновки и некоторое время лежал неподвижно, очевидно, страдая от боли в суставах. Затем легко поднялся, зажег свет в конторской комнате, открыл сейф и что-то перебирал в нем. Внезапно раздался трезвон старого телефонного аппарата, которого Авенир не приметил в темноте. Вьет поднял трубку и заговорил по-русски:
— Долгих лет вам и благоденствия… Они уже завтра выйдут на работу. Благодарю за вашу неизменную чуткость и расположение к нам. Мы все скорбим о Чене. Когда настанет момент, он сделает так, как вы пожелали. Не следует в нем сомневаться.
Потом старик некоторое время слушал молча или изредка поддакивая. Вдруг дыхание и тембр голоса его изменились.
—
Мне бы очень не хотелось так поступить,— в замешательстве сказал он.— Это жестоко. Я понимаю… Неизмеримость вашей жертвы вынуждает меня склониться… Не беспокойтесь. Это все в интересах нашего благополучия и процветания. Пусть годы жизни вашей продлятся и умножатся. Когда я смогу увидеть вас снова? Я сам доберусь.Авенир затаил дыхание. Теперь он не сомневался, что хозяин вьетов существует и жив.
Старик тем временем вершил текущие дела. Вьеты приходили к нему, он выслушивал их и отвечал, и они уходили, безропотно принимая его скорый суд. Авенир не понимал языка и скучал под лестницей. Лишь одна маленькая девушка привлекла его внимание. Старик говорил с ней сурово, как командир с солдатом, и она отвечала ему так же кратко, решительно, будто клялась в чем-то. А когда раздался знакомый голос Айни, Авенир печально вздохнул.
Старик беседовал с ней долго. Сначала расспрашивал о чем-то, потом увещевал и утешал ласково. Потом принялся что-то подробно объяснять. Вдруг Айни прервала его: она поняла, чего от нее хотят, и не соглашалась.
Старик преобразился. Барсом вскочил он с циновок на ноги, крикнул визгливо и пронзительно, по-птичьи. Он ходил вокруг нее, громко вещая о чем-то великом, возвышенном, очень важном, потом показывал ей ладонью, как малы и низменны ее мечты. Она стояла перед ним на коленях и слушала. Он спрашивал ее, она отвечала отрицательно, и все начиналось сызнова. Авенир то и дело вздрагивал, опасаясь, что старик ее ударит. Вместо этого хитрый вьет вдруг сам встал перед ней на колени и о чем-то проникновенно попросил. Она расплакалась, он одной рукой погладил ее по темной гладкой голове. Тогда она закивала часто, он улыбнулся ей ласково и прощающе, но Авенир видел, насколько вымученна и неуверенна эта улыбка.
Вырвав согласие Айни, отец вьетов покинул свои апартаменты и отправился в недра общежития. В помещении раздались голоса, зашаркали тряпки. Началась вечерняя уборка, и не успел Авенир подумать, как же ему выбраться, как дверь его убежища отворилась и вошла заплаканная Айни с ведрами в руках. Не разглядев в полумраке Можаева, она с визгом бросила грохочущие ведра и метнулась было к выходу. Он поймал ее за руку и громким шепотом позвал по имени:
— Айни, не бойся, это я!
Трепещущая девушка проворно подобрала ведра, снаружи спиной прикрыла дверь и дрожащим голосом успокоила набежавших женщин. Потом заглянула в кладовую и неожиданно холодно проговорила:
— Жди. Выведу тебя. Когда все уйдут.
Авенир терпеливо дождался окончания уборки. В комнате погасили свет, женщины ушли, зевая и устало переговариваясь. Все стихло. Вскоре раздались легкие шаги босых ног. Айни молча открыла дверь и встала в проходе, указывая Авениру путь на крышу.
— Я сделал что-то не так? — спросил он.
— Уходи,— сурово ответила она.— Ты ведь пришел не за мной.
Какая-то вопросительная нотка или даже просьба прозвучала в ее голосе.
— Я хочу помочь вам,— сказал Авенир и скривился от фальши. Это было не то, что она ждала услышать.
— Чем ты можешь нам помочь? — усмехнулась Айни.— Ты накормишь наших детей? Ты вылечишь наших стариков? Это все ложь. Ты побежден и пришел просить. Уходи. Сюда идут.
Это была уже не его Айни. Азиатские черты ее проступили сильнее, глаза стали холодными и ничего не выражали, лицо огрубело и застыло, точно маска. Торжествующая маска исполненного долга. Девушка была уже не вовне, она была внутри своего мира, и здесь она была совсем иная, будто ушла глубоко в свою стихию.
Далеко, в глубине общежития, зашаркали на лестнице усталые ноги отца всех вьетов. Авенир поспешно ушел, не решившись даже поцеловать Айни.