Чтение онлайн

Он заплакал. И вместо реплики: «Как хорошо. Как хорошо» — молитвенно произнес:

— Дмитрий Николаевич, если бы вы знали, как хочется жить, видеть…

В тот день Дмитрий Николаевич не мог ему ничего обещать. Только через три месяца в глаза Мещерина прорвался свет.

— Вы не поверите, Дмитрий Николаевич! Я вижу! Прекрасно вижу…

— И что же вы видите?

Мещерин вдруг опустился на колени:

— Вас, дорогой кудесник!

Смущенный Дмитрий Николаевич помог ему подняться, спросил нарочито рассерженно:

— Сосчитать мои пальцы сможете?

Сколько?

— Два.

А сейчас?

— Пять, — ответил Мещерин. — И все пять — бесценные! Они вернули мне Отелло и Протасова.

— Не забуду, как вы чайной ложечкой стрелялись, вот на этом коврике, — сказал Дмитрий Николаевич.

Теперь Мещерин снова играет на сцене.

…Дмитрий Николаевич подошел к окну.

Дождь утих, словно растеряв силы. Под светом фонарей бездонно поблескивал асфальт. Ветер, покачивая ветки, ронял стеклянные горошины капель.

Как всегда перед сном, Дмитрий Николаевич позвонил и больницу дежурному врачу.

— Ирина Евгеньевна? Это Ярцев. Тихо? — Так обычно он спрашивал о новостях и, услышав столь же краткое: «Спокойно», заканчивал свой рабочий день.

Но сегодня голос Ирины Евгеньевны прозвучал тревожно:

— Несколько часов назад из военного госпиталя доставили летчика. Готовимся к операции.

— Авария?

— Кажется, с самолетом столкнулась птица. Пробило лобовое стекло. У летчика тяжелое ранение. Поражен правый глаз.

— Когда это случилось?

— Утром.

— Почему мне сразу не позвонили?

— Нельзя же всегда надеяться на вас…

— Понял. И тем не менее я приеду.

— Сами будете оперировать? — Она спросила почти шепотом.

Дмитрий Николаевич улыбнулся. Он живо представил себе тихую Ирину Евгеньевну, у которой сейчас, наверно, покраснели щеки, словно она совершила что-то недозволенное.

— Нет, — ответил он. — Я просто хочу видеть этого парня.

В ночных коридорах больницы горели одинокие лампочки.

Только операционный этаж светился всеми окнами.

В вестибюле возле вешалки одевалась врач Баранова. Увидев Дмитрия Николаевича, она сказала с сочувствием:

— Опять на ночь глядя… Не жалеете вы себя, Дмитрий Николаевич.

— Начальство пожалеет, — ответил он, входя в лифт.

В главном операционном зале лежал капитан Белокуров.

Командир говорил про него: он рожден для неба. А что его ждало теперь? Куда, в какую сторону повернется его судьба?

Жизнь летчика Белокурова, с ее трудами, с багровыми закатами заречья, где раскинулся аэродром, с березовой рощей, где стояли дома военного поселка, была теперь в руках хирурга Ручьевой.

Ирина Евгеньевна знала почти все про ранение Белокурова, но ей не было известно, что три дня назад у больного, которого готовили к операции, родился сын и он еще не видел мальчишку.

Увидит ли?

Дмитрий Николаевич стоял в сторонке, чтобы глаза Ирины Евгеньевны не встречались с его молчаливым, настороженным взглядом. Внешне он был спокоен, а отмечая ее уверенные, точные движения, освобождался и от безотчетной внутренней тревоги.

Следя

за операцией, он думал о случившемся. Оказывается, раненый, ослепший летчик сумел посадить машину. Сохранить сознание в таких обстоятельствах почти невозможно. Это редчайший случай. И объяснением может быть только несгибаемая воля летчика.

Потом Дмитрий Николаевич услышит признание Белокурова: «Я все время внушал себе: сядешь, должен сесть и сядешь!»

Утром он, Белокуров, получил задание полкового «института прогноза». Задача была привычная — разведать погоду перед началом полетов.

Выполнив задание, он возвращался на аэродром и прикидывал, что через пару дней поедет в город и заберет из родильного дома Ольгу и мальчишку. «Хорошо бы назвать его Никиткой. Ольга, наверно, согласится».

От неожиданного толчка голова его откинулась назад и резко ударилась о жесткую спинку сиденья.

Лицо заливала кровь.

Еще не понимая, что случилось, он попытался открыть глаза, но уже не увидел солнца, разлетевшийся пух и забрызганные кровью приборы. Одна туманная красноватая муть.

Белокуров решил: надо сажать машину. Вслепую. По командам с земли.

— Седьмой! — запросил он командный пункт.

Ответа не было.

Прижав мягкие ларинги, повторил:

— Седьмой!

И снова тишина.

Он провел рукой по шнуру шлемофона и обнаружил, что тонкий шнур перебит.

Сквозь кровавую муть пилот еле угадывал очертания приборов. Но все-таки понял, что подходит к посадочной полосе.

Она совсем близко. Только бы не ошибиться… Белокуров глубоко вздохнул и захлебнулся от теплой крови во рту.

Сил оставалось все меньше.

Касание. Машину повело и встряхнуло. Руки вцепились в штурвал. И не могли разжаться.

«Теперь все, — сплевывая кровью на пол кабины, подумал он. — Мы в дамках, Оля».

Сирена «скорой помощи» уже пронзительно выла.

Белокуров лежал в палате один. Вторая кровать пустовала. Ему нужен был абсолютный покой.

Первое время — после операции и многочисленных процедур — он не испытывал тоски одиночества. Его непрерывно клонило ко сну, а когда пробуждался и боль затихала, он не мог думать. Просто слабо тлела надежда на благополучный исход.

Однажды он проснулся, прислушался. И вдруг испугался одинокой тишины. Тогда он попросил Ручьеву подселить кого-нибудь.

Ручьева обрадовалась просьбе летчика. Значит, кризис проходит и вот-вот наступит перелом — предвестник исцеления.

Так в палате Белокурова появился студент Денис Лепешко.

Его привела санитарка тетя Дуня и, разобрав постель, сказала:

— Ну вот, Белокуров, принимай соседа. Денисом величают. Попал он в передрягу, конечно, не так, как ты, голубок, в небе, а на грешной земле.

— Здравствуйте, — первым отозвался Белокуров. И почему-то счел нужным предупредить: — Если стану храпеть, не стесняйтесь, свистните. Я на бок повернусь.

Денис Лепешко уважительно сказал:

— Надеюсь, в тягость не буду. Я — ходячий.