Прощание
Шрифт:
Первым делом он послал за мировым судьей. Найти почтенного старца оказалось непросто, поскольку по понедельникам он, верный своей страсти к живописи, удалялся «причаститься рассветными красками». Все видели, что пишет он по-дилетантски, и потому свой мольберт он уносил как можно дальше от цивилизации. На сей раз его обнаружили на вершине мыса маяка, над самым обрывом. Морской ветер раскачивал мольберт как фок-мачту и трепал холст как нижний парус. Кисти пропитались солью и оставляли коросты на мазках, а палитру запорошило песком. Еще немного, и он изобрел бы абстрактную живопись – если бы его не прервали.
Тибо, пока ждал судью, написал советницам, извещая их о произошедших при дворце неприятностях
Тибо также потребовал от Манфреда точный, поминутный отчет о том, что происходило перед укусом пчелы. Камердинер объяснил, что после антракта он созвал всех слуг в глубь зала, пока зрители возвращались на места. Затем у него возникла мысль («столь плачевная, ваше королевское величество») угостить чем-то и стражу. Бенуа направил первого попавшегося лакея к Феликсу.
– Кого именно?
– Сильвена Удачу, сир, личного лакея доктора Корбьера.
– Что ж, приведите его. Вы уже говорили с шоколадных дел мастером?
– Он думает подать в отставку, сир, его душит стыд.
– Не так скоро, Манфред. Королева в восторге от его шоколада. Пусть сперва даст мне провести расследование. А, вот и наш мировой судья. Доброе утро, ваша честь.
Представитель закона явился к королю в том, в чем его и нашли: в берете и широком фартуке с пышными нарукавниками, украшенными всеми оттенками его незаконченного творения. От кресла он отказался. Королевский кабинет напоминал ему о стольких трагедиях. Красные стены воскрешали в памяти отрезанный язык Амандины и окровавленное горло Блеза. Полуразрушенная фреска пророчила конец света. Несмотря на весь свой опыт, он больше не понимал, чем живет столь любимое им королевство. Собственный титул – мировой судья – вызывал у него недоумение. Мир – некогда столь ясное и однозначное слово, которое стоило лишь произнести – и оно воплощалось… Теперь виделось иллюзорным. Нет, он не станет садиться.
Выслушав рассказ об ограблении больницы, он сразу направился в порт, где жили Плутиш и Фуфелье. И вернулся к королю точно в девять часов, запыхавшись, уже в официальной мантии и с ореховой шкатулкой в руках. Тибо с Эмой изучали повестку зимнего Совета, склонившись над столом.
– Нам удалось вернуть лекарства, сир, госпожа. Вот они. – Он не без гордости указал на шкатулку. – Вы верно сделали, что предупредили меня в столь ранний час, мне удалось застать докторов Фуфелье и Плутиша еще в ночных рубашках…
– Тут я вас прерву, – перебил Тибо, – их следует звать господами Фуфелье и Плутишем, если я в настроении. В противном случае – папаша Фуфелье и папаша Плутиш.
– В каком же настроении его величество сейчас?
– В паршивом.
– О… понятно, сир. Итак, п… папаша Фуфелье и папаша Плутиш признали кражу аптечки из больницы. Всего трех вопросов оказалось довольно, чтобы на лбах у них выступил пот.
– Недоумки, что в воровстве, что в признании.
– Как скажете, сир. На самом деле они настаивают, что поскольку сами собирали аптечку для двора, она по праву принадлежит им. Они воспользовались концертом и забрали ее, чтобы заняться частной практикой. Должен заметить, сир, что закон никак их в этом не ограничивает. Вы вынудили их подать в отставку, однако они все еще имеют лицензию. Я не стал арестовывать их без вашего распоряжения,
чтобы не вызвать скандала. Все зависит от ваших указаний.– В церковь, немедленно. Вся волокита после. Шкатулка в целости? Всё на месте?
– Это должен нам подтвердить доктор Корбьер, сир. К слову, еще одна деталь. Наши папаши готовились выбивать дверь, но утверждают, она была открыта, что они считают еще одним доказательством некомпетентности доктора Корбьера. Говоря между нами, он, кажется, сильно нервничал перед концертом… Нельзя исключать возможность его рассеянности…
– Более того, это самая вероятная гипотеза, учитывая, что Манфред тоже обнаружил, что дверь открыта, когда пришел туда за бинтами. Ключа от нее только два: один у лечащего врача, другой у камергера. На них выгравирована корона, так что делать с них дубликаты запрещено.
– Вы сказали, сир, у доктора Корбьера и у камергера…
Эма тут же поняла намек.
– Понимаю, что вы хотите сказать, ваша честь. Полагаете, Манфред мог открыть им дверь и тут же донести о краже, чтобы снять с себя подозрения.
– Именно, госпожа. Мои комплименты.
– И здесь вы ошиблись, ваша честь, – вмешался Тибо, – я лично ручаюсь за своего камергера. Однако человеку, как известно, свойственно ошибаться, и доктор Корбьер не исключение.
Удовлетворившись этим объяснением, Эма, Тибо и мировой судья больше не стали ломать голову по поводу ключа от больницы. Он был красивый, медный, с тисненым цветком бузины – знаменитым символом врачебного дела. Что до доктора Корбьера, то с тех пор он, встречаясь с Манфредом, всегда задерживал взгляд на его огромной связке. Он был совершенно уверен, что запирал дверь перед концертом.
Однако в ту минуту он еще нежился в кровати, в прекрасной компании. Утром понедельника – невиданное дело. В постели Эсме – невероятно. Вид у него был помятый, но на сердце еще хуже. Он ужасно себя корил. Почему не поцеловал ее прежде? Теперь она должна будет посылать его подальше, а сам он – глупо кочевать от барышни к барышне.
Он с сожалением вернулся в свои покои. Там его ждал верный Сильвен Удача, как всегда на посту. Лакей поклонился, восторженно улыбаясь, хотя всегда был так сдержан. Его темные живые глаза блестели особенным блеском.
– Ваш концерт, сударь… Поздно я осознал, что состою на службе у гения…
В ответ Лукас только кивнул. Ему нравился Сильвен, и он ценил его похвалу, но ему нужно было побыть одному. К тому же он не хотел привлекать внимание к тому, что ночевал не у себя.
– Приготовить вам платье, сударь?
– Нет, Сильвен, благодарю. Сегодня не трать на меня время. Я сам справлюсь.
Лукас прошел в спальню, где невероятно долго не мог переодеться. В каждом своем движении он чувствовал жесты Эсме. Кожа горела, он весь горел под кожей. Он окатил себя холодной водой, побрился с неистовой тщательностью и натянул синий костюм. Но, выйдя из спальни, обнаружил, что Сильвен не сдвинулся ни на волос.
– Ну же, Сильвен, уверен, у вас есть дела получше, чем стоять здесь столбом.
Лакей кивнул, но в глазах его вместо прежнего блеска читалось смущение.
– Сударь, если у вас найдется минута, я хотел бы поговорить с вами кое о чем.
– Да?
– Меня вызывал король, сударь, и я решил сам сказать вам причину, а не ждать, пока до вас дойдут слухи из кухни. Это из-за пчелы.
– Ты меня заинтриговал, – сказал Лукас, поправляя рукава шерстяного костюма.
– По неизвестной мне причине король убежден, что это я подал шоколад охраннику господина Лисандра, но я клянусь головой своей матушки, что это совершенно не так. Я стоял в двух шагах, заметьте, в руках у меня был поднос, это правда, но не я обслуживал стражу. Между прочим, я люблю свою матушку, сударь, и трижды подумаю, прежде чем клясться ее головой.