Проклятие Айсмора
Шрифт:
Ингрид, вцепившаяся в мужские плечи и на такую же короткую искру решившая от всего отказаться, кивнула в ответ на безмолвный вопрос. И когда он, рыкнув ей в ухо, чуть отстранил, а потом резко приблизил к себе, опалив своим жаром, она лишь вдохнула сквозь зубы. И едва удержалась от крика.
Бэрр коротко шагнул вперед. Обхватив кисть Ингрид, прижал к стене. Двинул бедрами, проникая глубже, впечатывая в стену. Потянулся ко второй руке, погладил ладонь. Заставил разжаться кулачок, раздвинул ее пальцы своими, настойчиво, приятно.
Боль поутихла, Ингрид смогла вздохнуть, открыла глаза, перестала закусывать
«Это всего лишь мечта, призрачная мечта! Такие ускользают, словно ночной туман, лишь только придет хмурое утро», — нудно твердил разум.
«Значит, я буду мечтать», — ответило сердце.
Они на полу. Как? Когда? Она не заметила. Верно, Бэрр опустил ее. Бережно, не разжимая объятий. Большой, тяжелый, теплый — навалился всем весом. Она уперлась в него руками, неосознанно попытавшись отодвинуться — он легко развел их, поцеловав ладони. И ей стало совсем не страшно. Может, так человек на краю гибели теряет ощущение страха. Остается лишь отчаянная храбрость и непонятная, хмельная веселость.
Его глаза совсем близко, и в них нет больше холода. Бэрр коснулся ее полыхающих щек, снял невесть откуда взявшуюся влагу. Заставил губы раскрыться под лаской своих. Потом приподнялся немного, словно присматривался к ней. Слушал ее шепот, ловя звук своего имени. Провел ладонью по ее лицу, словно пытаясь запомнить, ощутимо сжал шею. Отпустил, тут же погладил, сам не прекращая двигаться.
Пальцы длинные, сильные, а касаются ласково. Его ладонь спустилась ниже: гладит, мнет, нежит.
Он молчал, но Ингрид и не нужны были слова.
Негромкие вскрики — неужто ее? Как неудобно. Нужно потише… Или не нужно?
Согревшись и осмелев, она скользнула рукой под его рубашку, коснулась груди. Провела пальцами по напряженному животу до паха и в невольном движении подалась навстречу.
Бэрр вздрогнул, опять зарычав глухо и вбивая ее в пол: и боль, и счастье разом… Дернул нетерпеливо за верх платья. Разорвал шнуровку, царапая кожу; то едва касался груди, то впивался отчаянно.
Ингрид задыхалась и почти теряла сознание. Она застонала, не сдержавшись — Бэрр замер на миг… Приподнялся, уперся ладонями в ее плечи, не давая отстраниться.
В каждом его движении, в каждом жесте отражалась удивительная откровенность — он был то ласков и нежен, то почти безумен в своей страсти. От непроизносимых, но нескрываемых желаний и признаний у Ингрид кружилась голова, и покалывало в кончиках пальцев. Этого мужчину она принимала любым. Верно, это называется сумасшествием, но как же ей хотелось, чтобы сегодня они сходили с ума вместе!
Бэрр помог ей снять платье, быстро скинул свою одежду и осторожно посадил Ингрид на себя. Крепкими пальцами впился в бедра, поднимая и опуская ее.
Ингрид была и покорной, и храброй. Она умирала от блаженства и рождалась заново. Она позволяла делать с собой все, что раньше посчитала бы невозможным, все, что только желал ее мужчина. Да, сегодня — ее!..
С кухни они так и не ушли — разбросанная одежда и стянутый с кресла плед вполне заменили кровать.
Под утро Бэрр обнял Ингрид, устало положив голову ей на грудь. Она гладила его спутанные волосы, не смея уснуть, боясь отпустить
эти мгновения — их последние мгновения. Гоня грусть, запоминала сильное и гибкое мужское тело, еще влажное от пота. Проводила по спине кончиками пальцев, мягко касаясь шрамов, будто изучала новую книгу, невиданную и интересную.Бэрр молчал.
Лишь когда луч послеобеденного солнца добрался до его плотно зажмуренных глаз, а с улицы донеслась трель дверного колокольчика, он поднял голову. Глянул сквозь темные пряди и словно бы враз очнулся. Видно, вспомнил, что он первый помощник градоначальника и у него есть обязанности.
— Я зайду, — шепнул он и больно дернул Ингрид за волосы, выпутывая свою руку.
Поцеловал ее в угол рта, не глядя в глаза, и принялся торопливо одеваться.
«Это непра-а-авда, — протянул, куражась, зловредный разум. И грустно выдал: — Я предупреждал… Трепло. Дикарь и трепло. Еще бы „спасибо за чай!“ сказал».
У Ингрид не было слов, да и сил тоже не было. Она смогла лишь повернуть голову и слабо улыбнуться Бэрру вместо ответа.
Он ушел тихо, лишь звякнул о порог меч, завернутый в черный плащ. В тот самый плащ, в который она отчаянно вцепилась, дрожа от страха не далее как вчера вечером.
Бэрр… Даже в собственном испуге и сумраке улиц она не могла не узнать его. Как не могла и поверить своим глазам. А он прижимал к себе, обещая проводить, чтобы никто больше не обидел ее, для него тогда безымянную и незнакомую.
Оказавшись в ее доме, он поначалу молчал, а потом она слушала, боясь только одного — что он замолчит.
Не прошло и суток, а ей показалось — целая жизнь.
Дверь в мечту на двоих с гулким стуком захлопнулась.
Ингрид, не вставая, подтянула к себе одежду, стремясь хоть чем-то отгородиться от стремительно наливающегося холодом мира. Она вся пропахла ушедшим мужчиной. Этот запах не грубый, не резкий — просто его, Бэрра. Он был мастер во всем, но от этого становилось только горше. Его опытность лишь кричала о том, сколько девушек побывало в его объятиях до нее и сколько еще будет после… А Ингрид… Что Ингрид? Она ничего не могла дать ему, кроме своего глупого сердца. И ей совершенно не было места в жизни первого помощника винира.
Впрочем, мучила ее не только своя боль. Понять бы, как дальше жить с тем, что он ей рассказал…
— Ты совсем не знаешь меня, девочка, — Бэрр смотрел на нее без тени улыбки. — Я убил человека однажды. Беззащитного человека и безоружного, почти ребенка — не разбойника, не врага. Не в пьяной драке. Не спасая свою жизнь и не защищая кого-то! Я убийца, Ингрид, и то, что я действовал во имя того, что считал своим долгом — это все ерунда, отговорки, пустое. Его глаза, Ингрид, ты не представляешь, как часто они мне снятся. Мой удар… и его крик: «За что?!»
Глава 2
Тень и свет, или Другая сторона полуночи
Я все унес,
Одежду и доспехи.
Я весь ушел! Нельзя мне оставлять
Ни вздоха, ни любви своей печать.
И будто сам себе отрезал веки…
А где-то спорят ветры с парусами,
А где-то горны все трубят — в поход!..
Но соли полон искривленный рот,
И горечь памяти моей терзает
Теперь тебя,
Оставленную в ночь.
Теперь меня…
И вовсе в мире нет.