Чтение онлайн

А протестантизм был религией человекоугоднической — несмотря на постоянное цитирование Библии и внешний аскетизм некоторых его последователей.

Протестантизм мыслился Лютером как улучшенное христианство. Конечно, он искренне пытался улучшить религиозную ситуацию в Европе, где церковная верхушка довольно сильно дискредитировала себя. Однако вместо церковной структуры протестанты начали «улучшать» само христианство. И появились многочисленные секты, и каждая пыталась насаждать христианство в том виде, как его понимает каждый отдельный человек.

Центральным догматом протестантизма является «оправдание верой». Согласно их учению,

достаточно одной только веры во Христа, чтобы спастись, поскольку совершать по — настоящему добрые дела человек — в его современном, падшем состоянии — не может. Таким образом протестанты верят, что они все уже спасены искупительной жертвой Христа. Здесь существует серьезное искажение христианского учения, поскольку в Апостольских посланиях разъясняется, что вера без дел — мертва.

Особенно ярко воплощали последний постулат католики. Их вера всегда была деятельной, недаром католицизм символизируется апостолом Петром — тем, кто обнажил меч во время ареста Христа.

Протестанты же отвергали «меч Петра», равно как и «созерцательность Иоанна» — символ восточного греческого христианства.

Они считали себя уже спасенными.

А коль скоро они уже спасены, то и работать над делом своего спасения не обязаны. И что же остается делать отдельному человеку на земле? Только одно — заниматься завершением творения мира, самореализовываться, самоутверждаться. Таким образом, «спасение» протестантов достигается не «посредничеством» Церкви, не молитвами священнослужителей, не сверхдолжными делами и заслугами святых, а исключительно личной верой — в собственное спасение. Праздность протестантизмом осуждается… равно как осуждается и бедность. Человек должен трудиться, копить богатство и добиваться делового успеха. Он не должен быть расточительным и носить богатые одежды, но в кубышке обязан держать немалые суммы.

И некоторые ливонцы поддавались этой соблазнительной идеологии. А что? Разве устав не позволяет заниматься торговыми операциями? Но если в прежние времена денежные дела оставались на втором плане, всегда затененные делами распространения света Христовой веры и военными победами, то теперь деньги вышли вперед и заняли совершенно неподобающее им место.

И сейчас плененный русскими последний ландмаршал ордена, не скрываясь, страдал и говорил, говорил — как будто исповедовался за весь свой орден. Впрочем, так оно и было — потому что нет лучшего собеседника, чем достойный уважения враг.

— Мы приняли веру, изобретенную человеческим умом в угоду страстям! Мы забыли чистоту нравов и необузданно устремились на широкий путь разврата! Вот когда Господь предал наш орден в ваши руки. Наши города и замки, наши твердыни и палаты, наши дворы и сады, созданные нашими предками, — все это досталось вам. Но что я говорю о вас, о русских! Вы по крайней мере брали добычу честным мечом, в бою. А поляки — те даже меча не обнажали, а забирали наше, лукаво обещая нам дружбу и защиту от вас. Вот их дружба… Я стою перед вами в узах, и милое отечество мое погибает! Нет, не думайте, что вы доблестью победили нас! Нет, это Сам Бог казнит нас, грешников!

И он разрыдался, как ребенок, больше не в силах сдерживать слезы.

— Я благодарю Всевышнего, — с трудом выговорил Филипп, — хоть я и в оковах! Сладко умереть за Отечество!

Адашев не выдержал и вышел из комнаты. Даже Мстиславский и Шуйский были растроганы, а Курбский кусал губы и думал, думал о своем… Слишком многое поведал пленник,

сам, возможно, того не зная. Поляки, несмотря на свое обещание защищать ливонский орден от русского вторжения, намеревались сами захватить эти земли. Что ж, возможно, у ордена не оставалось ни одного шанса. Но прежде чем столкнуться с поляками лицом к лицу, предстояло взять Феллин.

Там находится сейчас магистр. Там — ключ к Ливонии и развязка этой войны.

— Дозвольте мне удалиться, — попросил пленник.

Курбский сам проводил его в камеру.

— Удобно ли вам здесь? — спросил он Филиппа.

Тот сел на свою узкую кровать, опустил голову.

— Я был слишком многословен, — пробормотал он. — Простите.

— Мы слушали вас с очень большим интересом, — заверил его Андрей. — Я давно не встречал столь достойного и отважного человека.

— Не нужно мне льстить, — сказал Филипп. — Я все равно не открою вам больше того, что уже рассказал.

— Никто не намерен подвергать вас унижению допроса, — возразил Андрей. Он даже покраснел слегка. — Мы возьмем Феллин и без ваших сообщений. Все, что для этого требуется, нам известно. Я хочу сказать вам одну вещь… Мы послали государю Иоанну Васильевичу новое послание. Мы просим царя сохранить вам жизнь.

Филипп вздрогнул всем телом. Краска медленно схлынула с его лица, когда он поднял взгляд на Андрея Курбского. Странный свет загорелся в глубине его глаз. Как всякий нормальный человек, Филипп Бель не хотел умирать, и надежда на жизнь вселила в его сердце неожиданную радость.

— Я — ваш друг, — сказал в заключение Курбский и сильно пожал ему руку, после чего быстро вышел.

Филипп Бель был отправлен вместе с прочими ливонскими пленниками в Москву и там предстал перед царем Иваном.

Грозный государь прочитал письмо Курбского, где тот заступался за ландграфа ливонского ордена и просил сохранить ему жизнь. «Это человек прямой, добродетельный и честный, — писал Андрей. — Если ты, государь, проявишь к нему милосердие, он поможет нам склонить магистра к покорности и тем самым остановит лишнее кровопролитие в Ливонии».

Двое юношей, Севастьян Глебов и с ним Иона, добрались из Новгорода до царского двора и как раз находились в Москве, когда ливонцев, в цепях, привезли в белокаменную, Это зрелище поразило их. Они стояли на краю площади, пропуская мимо себя телеги, в которых сидели и стояли немцы. Как это обычно случается, попав в плен, они утратили и величавость осанки, и ясность взора. Мутные глаза блуждали по сторонам, без всякой надежды отыскать знакомое или родное лицо. Губы безвольно отвисли, одежда выглядела грязной и неряшливой. И только один человек держался прямо и смотрел твердо — последний ландмаршал.

Его представили царю Ивану. Грозный тискал в пальцах послание Курбского. Подозрения копошились в душе Ивана Васильевича, как черви в гнилом хлебе. Наверняка все это — по наущению Адашева! Подбирает себе сторонников, чтобы ловчее свить гнездо в самом центре Москвы и потом нанести удар! О, Иоанн ничего не забыл. Ни того, как не хотел Адашев присягать малолетнему царевичу во время болезни царя, ни того, как выступал Адашев против славной войны в Ливонии… Под личиной друга скрывается враг и завистник, думал царь, и нашлись «доброжелатели», которые усиленно поддерживали в нем это мнение. Особенно теперь, когда Сильвестр сложил с себя обязанности протопопа и смиренно удалился в монастырь.