Чтение онлайн

Я поднимаю взгляд и замечаю, с каким вниманием она рассматривает меня. Её взгляд скользит по моему лицу, по фигуре, словно оценивая товар. Чувствую, что краснею ещё больше. Мне настолько неловко, что я ощущаю себя голой, выставленной на всеобщее обозрение. Это отвратительно. Я готова провалиться сквозь землю.

— Я – девственница! — громче повторяю я, стараясь вложить в эти слова всю силу своего презрения к ней, и ко всей этой омерзительной, унизительной ситуации. Пусть мои слова станут плевком в её бесчувственную душу.

Она ухмыляется, развлекаясь, будто я – глупая девчонка, которая верит в силу слова.

—

Ты думаешь, что слова имеют значение? — её голос пропитан насмешкой. — Заходи за ширму.

— Вы что, серьёзно собираетесь меня проверять? — вырывается у меня болезненный стон из груди, а холодный пот мгновенно покрывает моё тело, несмотря на духоту в помещении. — Мы же не в средневековье…

— Молчать! — рявкает она так, что у меня звенит в ушах. Её крик – как удар, заставляющий меня съёжиться.

Конечно, им нужна девственница. Это повод выручить за меня побольше, повод и дальше продолжать эти мерзкие аукционы для привлечения "особых клиентов". Я – всего лишь приманка.

— Заходи! — звучит её безапелляционный голос, который я уже ненавижу. Я понимаю, это её работа, она – винтик в этой чудовищной машине. Но… в ней нет ничего человеческого, только лёд и пустота. Эта женщина – часть этой мерзкой системы, и единственное, чего я ей желаю в этот момент, того чтобы её переехал грузовик, и раздавил всмятку по асфальту Нью-Йорка, в самый разгар утра. Я даже почувствовала, как смакую этот момент, как представляю её раздавленную голову, превратившуюся в кровавое месиво под колёсами. Но пытаюсь отогнать от себя эти мрачные мысли. В моей жизни было много людей, которых я ненавижу. И если бы эти люди исчезли в один миг, мир от этого стал бы только лучше.

— Я не буду, разве недостаточно моих слов? — это последняя попытка достучаться до её души, если она вообще у неё имеется. Я умоляю её своим взглядом, но в ответ вижу лишь безразличие.

Она хватает меня с силой за руку и тащит за ширму. Я оказываюсь в небольшом помещении, скрывающем меня от всех посторонних: от девушек, ожидающих своей участи, от мерзких организаторов этих торгов, от вышибал, готовых силой заставить любого подчиниться. Здесь только я и она, тет-а-тет с самой мерзостью.

— Раздвигай ноги! — командует она, и я вижу, как она надевает стерильные перчатки.

В перчатках её руки кажутся ещё более отвратительными. Я оглядываюсь. Здесь нет гинекологического кресла. Что за извращённый способ проверки на девственность?

Она словно читает мои мысли и отвечает мне холодным тоном:

— Ты думала, тут тебе положен королевский приём? Я могу пальцами понять, трахалась ты или нет, так что, поднимай свою юбку и раздвигай свои ноги!

Моё тело начинает мелко дрожать, но не от страха, нет. Я хочу её убить. Я хочу взять пистолет, и пристрелить её. Даже если бы она была на расстоянии, моя пуля попала бы в цель. Я знала это наверняка, я идеальный стрелок. Но на этом аукционе… шансы пронести оружие просто испарились. Я беспомощна, я слаба и уязвима. А они все этим пользуются.

И у меня нет никакого другого выбора, как использовать своё невидимое оружие – моё спокойствие и принятие ситуации. Я беру себя в руки, выпрямляю спину, и, не отрывая от неё взгляда, медленно поднимаю подол своего коктейльного

платья, демонстрируя свои округлые бёдра и тонкую ткань атласных трусиков, в тон моему платью. Демонстрация. Я даже не знаю, кто я в этот момент – жертва, или победитель.

Она наклоняется и отводит мои трусы в сторону. Дыхание учащается. Меня никто и никогда так не трогал. Это просто высшая точка мерзости, но я стискиваю зубы, чувствуя, как её палец входит в меня, исследуя стенки моего влагалища, словно там вовсе не влагалище, а какая-то марианская впадина, готовая поглотить всю грязь этого места.

Она вытаскивает палец, и я выдыхаю. Всё… я пережила ещё одно унижение. Я не сломана, я живу дальше. Она отдёргивает мои трусы и ткань платья обратно. Я вижу, как на её лице появляется одобрительная улыбка.

— Да, действительно девственница, — говорит она таким будничным тоном, будто я свеженький хлебушек на прилавке, только-только из духовки.

Омерзение. Меня тошнит от всего происходящего. Хочется бежать, спрятаться, никогда больше не видеть эти лица.

— Становись теперь на весы, сейчас измерим твой рост и вес, и его соотношение…

Я сжимаю руки с такой силой, что на ладонях обязательно останутся следы в форме полумесяца. Обида – это деструктивное чувство, но как его побороть?

Сцепив зубы, я подхожу к ростомеру-весам. Вот она я, как на ладони, и никто не спросит о моём желании, и о моей потребности. Я словно заключила сделку сама с собой – нужно молчать, чтобы остаться в живых.

Я стою на весах, как товар на ярмарке. Как же мерзко это осознавать, но я позволяю ей делать свою работу. Она записывает что-то в свой блокнот. Её движения отточены, бесстрастны. Она – машина, запрограммированная на унижение.

Наконец, она убирает блокнот в карман и бросает через плечо:

— Низковата, конечно, всего 5 футов и 4 дюйма. Но девственность, возможно, компенсирует этот недостаток.

Я продолжаю следить за ней с тем превосходством и спокойствием, на которое только способна. Пусть она не видит мою боль, мою ярость. Моё тело здесь, но мой разум – нет. Он где-то далеко, в безопасном месте, где нет ни этой мерзкой женщины, ни этого аукциона.

— Ладно, можешь выходить… свободна! — произносит она отрывисто, как отрезает.

Не раздумывая, натягиваю свои туфли-лодочки, и пулей вылетаю из-за этой проклятой ширмы. Чувствую, как лёгкие судорожно втягивают воздух. Что ждёт меня дальше? Кто купит меня? И вступится ли за нас отец после продажи, или ему окончательно плевать на нас и кроме своей "Братвы" его больше ничего не интересует?

Я подхожу к свободной софе и усаживаюсь, разглядывая других девушек. Они кажутся такими же потерянными, как и я, но в их взглядах больше обречённости. Я знаю, что обязательно вырвусь из этой ловушки. Я, и моя сестра Алекс. Мы есть друг у друга. Только сможет ли спастись брат? Или, если мы вырвемся, его ждёт смерть? Я стараюсь об этом не думать, рассматривая помещение.

Закулисье этого "театра" – вычурное и отполированное до блеска, как дорогой гроб. Тяжёлый бархат драпирует стены, приглушая звуки и создавая атмосферу интимности, которая здесь совершенно неуместна. Хрустальные люстры, кажется, соревнуются друг с другом в роскоши, но их свет не рассеивает мрак, окутывающий это место. Позолоченные рамы картин скрывают скрытые камеры, я уверена в этом.