Призраки войны
Шрифт:
– Женя, ну зачем ты так? – тихо и укоризненно говорила бабушка маме и утаскивала меня, протестующе орущую, на кухню. Там она старательно умывала мне лицо, подняв к раковине, заставленной посудой. Через некоторое время я, всё ещё горестно всхлипывая, катала из теста «колбаски» и «колобки». Тихо и неспешно, продолжая раскатывать тесто, бабушка рассказывала мне сказки про капризную принцессу, которая никак не могла выбрать себе жениха, про Зербино, проехавшего по городу на вязанке дров и мистера Пальчика, победившего большого и глупого великана. Когда я, заслушавшись, с упоением поедала первый пирожок с золотистой корочкой, бабушка как бы невзначай говорила:
– Ты маму не беспокой,
Вечером, уже засыпая, я слышала, как бабушка тихо ведёт с заглянувшей на огонек старинной подругой Анной Андреевной разговор, почти такой же непонятный для меня, как и рассказ о радиоуглеродном анализе. Сквозь дремотную пелену до меня долетали фразы, что «Евгения лишена женского счастья, потому что упустила свой шанс», и что «Игорь Станиславович человек, конечно, замечательный, но на первом месте у него семья, да и возраст уже не тот, когда что-то меняют». «Да, а годы-то идут… Вот как бывает. Женька твоя умная , красивая, она абы за кого не пойдёт… Вот Элка, так той всё равно. Лишь бы за штаны уцепиться. И ничего довольна жизнью», – понимающе вздыхала баба Аня.
Слова о том, что взрослым тётям зачем-то нужно вцепляться в штаны меня смешили. Мне представилось, как соседка снизу тётя Элла обеими руками хватается за висящие на бельевой верёвке мужские брюки и начинает раскачиваться на них, радостно хохоча. Словосочетание «женское счастье» в моём детском сне неизменно трансформировалось в огромную связку разноцветных воздушных шаров, улетающую от горько плачущей мамы. Во сне я летела вслед за ними в ярко-синее небо, стараясь поймать и вернуть ускользающее мамино счастье.
«Хороший человек Игорь Станиславович» не вызывал у меня тогда абсолютно никаких ассоциаций. О том, что Игорь Станиславович Бельский – мамин научный руководитель, был ещё и моим отцом, я узнала, уже став совсем взрослой, так как изначально, в свидетельстве о рождении отчество и фамилию мне записали по дедушке, в соответствие с чем именовалась я Ириной Владимировной Мезенцевой.
Вскоре после того, как мне исполнилось шесть лет, ночью в квартире раздался телефонный звонок. Потом долго гулко хлопали двери, и в мою комнату до самого утра просачивался свет. Время от времени, просыпаясь, я слышала чьи-то голоса и всхлипывания. Утром в комнату вошла бабушка с покрасневшими глазами и странно застывшим, постаревшим лицом.
– Ирочка, мне нужно уехать. С тобой поживёт пока Анна Андреевна.
Со сна я даже не успела расстроиться. Вскочив с кровати, я протопала босиком в прихожую, где уже стояла бабушка с большой дорожной сумкой. Волосы Наты покрывал некрасивый, старящий её чёрный платок.
– А ты скоро вернёшься? – плаксиво протянула я, надеясь, что бабушка сжалится и никуда не поедет.
Но Ната, всегда такая внимательная к моим настроениям, на этот раз почему-то осталась непреклонной. С каменно застывшим лицом она подхватила сумку и быстро вышла из квартиры, сопровождаемая суетливыми завереньями Анны Андреевны:
– Наташа, не волнуйся! Ирочка мне, как родная. С ней всё будет хорошо. Ты, главное, держись!
Я не помню, сколько тогда отсутствовала бабушка, потому что дни слились в унылую, безрадостную череду. По ночам меня охватывал безудержный страх, мне казалось, что в окна спальни, выдавливая стёкла, вливается темнота. Я захлёбывалась в ней, не в силах ни выплыть, ни позвать на помощь. Проснувшись, я тихо плакала, натянув на голову
душное одеяло. В эти ночные часы мне казалось, что все родные люди покинули меня и никогда больше не вернуться. Чуткая Анна Андреевна, услышав среди ночи мои горестные всхлипы, тут же приходила в комнату, приносила питьё пахнущее горечью трав и заставляла пить его маленькими глотками. Потом она долго сидела возле моей кровати, горестно вздыхала и гладила меня по голове. Вскоре она принесла из дома ночник похожий на большую розовую лилию и стала оставлять его включённым до утра. От света ночника по стенам бежали густые уродливые тени, от которых я вновь пряталась под одеялом – единственной доступной мне защитой.В один из этих унылых дней меня посетил сосед – десятилетний Лёшка. Сурово посмотрев на мое зарёванное лицо, он ни слова не говоря, вытащил из-за пазухи какой-то рыжий комок, и всё также молча сунул мне в руки. Комок жалостно пискнул и впился мне в меня крошечными острыми коготками.
– Это Маркиз, он будет с тобой играть и с тобой расти. Сейчас ему нужно дать молока, – строго, как взрослый заявил Лёшка.
До вечера мы возились с котёнком, устроив ему кукольную комнату и кровать. День пролетел незаметно, и первую ночь за время бабушкиного отсутствия я спала спокойно, убаюканная уютным мурчанием Маркиза, чувствуя рядом с собой тепло его крошечного тельца.
А утром вернулась бабушка и, вздохнув, сказала странную фразу:
– Ну, вот Ирочка, остались мы одни…
– Почему одни? – наивно осведомилась я, – нас даже больше стало. Это Маркиз, он будет жить с нами и расти вместе со мной. Его Лёша принёс.
Бабушка, как-то странно посмотрела на меня и ушла в свою комнату, непривычно приволакивая ноги, словно тащила за собой тяжёлые сумки. Потом она всхлипывала, звенела пузырьками с лекарствами, а я почему-то не могла себя заставить войти в её комнату, будто вместе с бабушкой вошло туда что-то безымянное, непонятное и очень страшное, вроде той темноты, которая прорывалась в мою комнату в кошмарных снах.
А потом мы зажили, как обычно. Снова были волшебные сказки на ночь, походы за грибами и лечебными травами в ближайший лес и вкусные пирожки по воскресеньям.
О том, почему так долго не возвращается мама, я не спрашивала. Её длительные отсутствия были в порядке вещей. И только под Новый год мне взгрустнулось. Неожиданно вспомнилось, что мама обычно в это время всегда была дома, причём не сердитая, а очень весёлая. Она, напевая, готовила с бабушкой праздничный стол, и мы все вместе наряжали ёлку.
– А мама что нас бросила? – неожиданно спросила я у бабушки, в какое-то мгновение, почувствовав себя не только покинутой, но и ограбленной, – ведь привычных замысловатых подарков: перламутровых раковин, в которых шумело море, камушков с отпечатками неизвестных растений, коралловых бус и вееров из перьев неведомых ярких птиц не было.
– Ну, что ты?! Мама никогда бы нас не бросила. Она же нас любит, а любимых не бросают, – твёрдо и спокойно ответила бабушка.
– Значит, она нас забыла раз не возвращается. Вот мы, Ната, с тобой одни и остались, – по-взрослому вздохнула я, неожиданно вспомнив ту давнюю бабушкину фразу.
– Ирочка, никогда так больше не говори. Любимые люди никогда нас не забывают. Просто случается так, что они уходят, и мы их не видим. Но нужно знать, что до тех пор, пока мы их помним и любим, они всегда рядом, – уверенно глядя мне в глаза, сказала бабушка.
– Это как невидимки в заколдованном замке, да? – восторженно осведомилась я, заинтригованная не столько самой фразой, сколько тоном, которым она была сказана.
– Можно и так сказать, – поразмыслив немного, ответила бабушка.