Призраки балета
Шрифт:
– А без переводчика справимся? Вернее, без переводчицы? – Лиза не стала слушать дальше и, не заботясь о том, что о ней подумают, побежала к раздевалкам.
Время, отведенное в ее жизни на балет и всякие страсти вокруг балета, закончилось.
3. Pas-de-trois
– Балерина, – мрачно сказал Кемаль и глотнул горячего чая из большой кружки.
– И чем это плохо? – отозвалась Айше, знавшая, что главное сейчас не дать ему уйти в себя и замолчать.
Убийства, изнасилования, избиения – то, чем занимался ее муж, – случались в их относительно благополучном районе не так уж часто, но все же случались. Иначе зачем было бы содержать специальный
Надо было его отвлекать.
Причем отвлекать не от убийства, все равно это невозможно, он ни о чем другом ни говорить, ни думать не сможет, так что надо оставаться в рамках темы, заставить его рассказать детали, выслушать его версии и предположения, тогда он увлечется и постепенно перестанет воспринимать случившееся как личную трагедию, в которой виноват исключительно он сам и его коллеги.
Он всегда принимал работу слишком близко к сердцу, и Айше даже нравилась его увлеченность делом. За исключением тех случаев, когда он, как сейчас, был молчалив и мрачен, терял аппетит и сон и начинал мучиться от какой-то мифической вины.
Как может быть полицейский виноват в каждом кем-то совершенном преступлении?!
– Так чем тебе не нравится, что она балерина? – еще раз попыталась Айше.
– Да ничем, – поморщился муж. Кажется, получилось, мысленно похвалила она себя. – Молодая, красивая, это само собой. Просто… она вроде почти прима, а это такой труд, наверно, понимаешь?
Как ни странно, она понимала.
Целеустремленность, талант, трудолюбие – эти составляющие, помноженные на красоту и молодость, заставляли больше сожалеть о жертве. Возможно, это безнравственно, и нужно одинаково сожалеть о любой смерти, но Айше не могла не признать, что убийство молодой и красивой проститутки или наркоманки не вызвало бы у них таких же эмоций, как убийство яркой, незаурядной личности.
Примы-балерины.
– А точно убийство?
– Точнее некуда. Там и провод на шее, и следы борьбы, и вдобавок ее еще в лестничный пролет столкнули, чтоб уж наверняка. Там, в этом подъезде, лестница такая жуткая… Как они туда детей выпускают, не знаю. Только представь: лестница вокруг лифтовой шахты, а лифта этого самого и нет! Видимо, в последний момент решили не строить, и вся середина пустая. А дом высокий при этом, и пролеты почему-то не под прямыми углами соединяются. Мрак какой-то, сюрреализм, видеть надо. Она этажа с пятого или четвертого упала, но, может быть, он ее задушил раньше, не знаю пока.
– И никто ничего не слышал?! Это же, наверно, шумно было, борьба, падение?
– Футбол, – зная, что жена его поймет, Кемаль не стал вдаваться в объяснения. – В этом поганом доме такая планировка, что гостиные у всех далеко от подъезда. Коридоры длинные, и гостиные как раз в конце, а все у телевизоров. Один жилец на матч опаздывал – он-то на нее и наткнулся. Позвонил, нас вызвал, потом уже узнал, что это соседка.
– Всех опросили? – Кемаль пришел так поздно, что у Айше слипались глаза, но она не могла не дождаться его. Как бы он, спрашивается, сидел сейчас один и пил этот чай?
– Почти. Завтра еще раз придется. Сегодня только личность установили и кто что слышал, кто что видел, – он зевнул, – а остальное завтра. Все спать хотели, ничего ни от кого не добьешься.
– Ты и сам иди ложись, утро скоро.
– Надо бы в театр съездить, – не слушая ее, словно сам себе говорил Кемаль. – А то завтра этот адвокат на нас набросится…
– Какой адвокат? – вроде он не упоминал никакого адвоката, или она проспала?
– Ее мужа. Мы его задержали, а завтра адвокат явится с утра пораньше, и придется выпустить.
– Ты
думаешь, ее муж убил?– А что ты так удивляешься? Там все на него указывает: и ссорились они, и алиби у него нет, и провожал ее часто кто-то… там у них соседки такие…
– Глазастые?
– Ну да, она же балерина, для них это как красная тряпка. Для них что балет, что стриптиз в кабаке, по-моему. Танцует, значит, не слишком порядочная – и весь разговор.
– И нечего тогда их слушать! Ты вспомни моих соседок бывших! Если бы меня тогда убили, они бы сказали, что это потому, что я разведена, живу одна и каждый день хожу на работу!
– Тебя, к счастью, не убили. А там провод еще. У нее муж компьютерами занимается, а ее задушили проводом каким-то непростым. И алиби у него, мягко говоря… типа он поехал ее после репетиции встретить, но почему-то не встретил, вернулся домой и стал ее ждать. Телефон у нее не отвечал, он якобы позвонил кому-то из театра, узнал, что она ушла давно, и так и сидел, пока наши не подъехали. Ничего не слышал, ничего не видел. Ладно, это все завтра: и провод, и театр…
Он поставил кружку в раковину и снова зевнул.
– Они, кстати, «Лебединое озеро» ставят.
– Да что ты?! В нашем театре? Красота! Надо будет посмотреть.
– Если будет на что. Она сегодня костюм примеряла, там перышки вокруг валялись, представляешь?
– Представляю… а почему – «если будет на что?»
– Да потому, что, чует мое сердце, без нее там никакой постановки не получится.
Именно это заявил наутро решительно настроенный адвокат задержанного.
– Вы даже не позаботились о том, чтобы связаться с ее коллегами и руководством театра, и я вынужден был делать за вас вашу работу. Вам, разумеется, проще задержать ни в чем не повинного человека, который и так перенес стресс и не отвечает за свои слова. Потерпевшая работала в театре, вся ее жизнь была подчинена репетициям и спектаклям, в ней просто не было места никаким другим конфликтам. Я позвонил директору и главному балетмейстеру, что, повторяю, должны были сделать вы, и они оба пришли в ужас не столько от происшедшего как такового, сколько от перспективы срыва нескольких постановок, замены исполнителей и прочих грозящих им проблем. Покойная госпожа Пелин была прима и красавица, и вместо того чтобы арестовывать убитого горем вдовца, вы должны были провести тщательное расследование в театре.
Кемаль слушал, не перебивая.
Оправдываться было бессмысленно: адвокат отрабатывал свой гонорар и все равно сказал бы все, что считал необходимым или по крайней мере входящим в оплаченный минимум.
Что подозреваемого придется выпустить, взяв, конечно, подписку о невыезде, было понятно. Улик, в сущности, пока никаких, алиби ни подтвердить, ни опровергнуть невозможно, адвокат разовьет бурную деятельность, напустив, как это сейчас модно, на плохих полицейских хороших и честных журналистов, да и театр, конечно, заслуживает внимания.
Вчера ночью заниматься театром казалось неразумным, но сейчас Кемаль понял, что они допустили ошибку. Теперь в театре все предупреждены, все успеют подготовиться и надеть на лица сожаление, горе, предшествующую похоронам печаль, приличествующее ситуации равнодушие к предстоящим переменам в списках исполнителей, все благоразумно забудут все гадости, сказанные покойной или о покойной, – словом, это будет сплоченная против вторжения чужаков семья с настроением «Ах, какое несчастье!»
Конечно, надо было еще вчера звонить им, договариваться о встрече, сделать то, что проделал этот шустрый адвокат, но у Кемаля не было никаких сил, и ему казалось, что ночь не самое лучшее время для разговоров с людьми. Почему он не сообразил, что для артистов никакой ночи не существует?! Спектакли заканчиваются за полночь, а еще надо смыть грим, прийти в себя, переодеться…