Чтение онлайн

Каникулы начнутся в середине июня. А пока дорабатываю, и мысленно готовлюсь к отпуску. Своей матери я сообщила, что развожусь. Не скажу, что она удивилась! Объяснив это тем, что «все мужчины делают это». Имеется ввиду — изменяют.

— Вот отец бы дожил до такого же возраста, неизвестно ещё, как бы он себя вёл, — добавила мама.

Я знаю, что это она — в утешение. И отец бы был верен семье! Как восприняли это родители Бори, не знаю. Да только не он им сказал. Даже тут избежал откровений! Всех сдала внучка,

которую дети привезли погостить. Поставила их в неловкое положение и заставила объясняться. Хотя это была задача Бориса.

Ох, не могу я простить, хоть и убеждаю себя, что простила. Не могу, и всё! И то, что он затеял делить имущество, тоже не могу. Как будто какая-то дрянь в нём дремала до этого. И пробудилась внезапно, и теперь её уже не усыпить. Того Бореньки, которого я беззаветно любила, его больше нет. Он подавлен. А тот, кто сейчас здравствует, это — чужой для меня человек.

В дверь звонят. Я иду открывать. Полагая, что это — Дашута с Максимом. Она предупредила меня накануне, что зайдёт поделиться какой-то чрезвычайно важной новостью. И я уже рада! Надеюсь, поженятся. Ну, сколько можно, в самом деле, жить не расписанными? Или, ещё лучше — двойная радость, это детишки. Подарят мне внука! Я буду заботиться, помогать всячески и снова наполню свою опустевшую жизнь ярким смыслом.

Но взамен дочери я вижу Борю. И удивляюсь:

— Ты что здесь забыл?

Борис сторонит меня хмуро:

— Вообще-то, меня Дашка позвала, сказала прийти.

— Дашка? Тебя? — моё удивление длится.

— Да! — объявляет Борис, разуваясь. И на сей раз оставляя свою обувь в шкафу, за дверцей. Надеется, что Маркиза туда не залезет.

Я вздыхаю. Ну, что ж? Раз уж дочь так решила... К тому же, это лишь подтверждает, что новость серьёзная. В самом деле. Наверное, правда, беременность? И тогда я готова стерпеть даже присутствие Бори.

— Ну, проходи, — я бросаю его в коридоре, а сама иду ставить чай. Не для него, для семьи, которой он не является. Хотя, угостить его всё же, придётся. Так что, я вынимаю чашку, первую попавшуюся, добавляю к другим на столе.

— Ну... как дела? — вопрошает, войдя.

— Можешь подождать в гостиной, — бросаю.

Но он не уходит, стоит, руки сложил:

— Марин! Что, прям, так ненавистен?

Я хмыкаю:

— Не так. Ещё хуже.

— Ну, — усмехается он, — Ненависть — это всё ж, хоть какая-то эмоция, да? Это не равнодушие, уже хорошо.

Я, качнув головой, бросаю в чайник заварку, туда же чуточку клубничного варенья, припасённого ещё с прошлого года. Туда же немного брусники сушёной. Ой, и вкусный будет чаёк!

— Ну, понятно, — изрекает Борис, понаблюдав за мной немного, — Включила режим ожидания. А саму-то, небось, распирает?

— Борь, — отвечаю, — Мне силы нужны. Для суда.

— Ммм, — он качается, глядя, — Копишь, значит? Воевать будешь с мужем родным?

— Это не я начала, Борь, — выдыхаю.

— Но ведь ты подала на развод? — говорит.

— Но ведь ты не оставил мне выбора, — хмурюсь.

В этот момент в дверь звонят, прерывая дискуссию. К лучшему! Всё равно не добиться от него, ни правды, ни раскаяния. Будет опять говорить, что живёт один. А ведь я не пойду проверять. Мне не надо.

За дверью Дашута с Максимом.

Лучезарные, яркие! Я принимаю дары в виде торта.

— Димка приехал? — интересуется Даша, снимая любимые кеды.

Я машу головой:

— Нет! А должен?

— Ну, конечно! — вздыхает она, — Я же ему позвонила.

— Дочь, — я беру её под руку, — Ты меня пугаешь. Скажи, у вас всё хорошо? Эта новость хорошая?

А сама так и кошусь на живот. По нему и не скажешь! Под футболкой и джинсовой курточкой не особенно видно. Незаметно кладу ей ладонь на живот и пытаюсь обнять.

Но Дашута меня отстраняет:

— Мамуль, жарко!

Помню, в детстве она была очень любвеобильной. Всегда подбежит, схватит сзади и кричит: «Обнимаськи, обнимаськи!». Вот также Катюша сейчас. А потом, лет в тринадцать резко так изменилась. Стала замкнутой и отстранённой. Словно случилось чего-то. Я даже думала, оно и случилось, но Даша молчит. Говорила с подругой её, и с учителем. Но мне их школьный психолог сказала, что это — подростковый возраст так выражается. Мол, девочка взрослеет. Из ребёнка в подростка превращается. Переходный этап.

Я и сама это знала, учёная ведь! Но только обидно было терять эту детскость в своих собственных детях. И знать, что она не вернётся. Для меня-то она так и осталась малышкой. И даже сейчас...

Мы не садимся за стол, ждём сына. Он приезжает минут через десять. Запыханный, взмокший:

— Прости, в пробку встрял! — произносит в ответ на упрекающий Дашкин взгляд.

— А где Татьяна? — интересуюсь с досадой.

— Так, с Катюхой осталась, — пожимает плечами Димка.

— Так брал бы обеих! — журю я его.

Он бросает взгляд на сестру:

— Так Дашка сказала, не нужно. Типа, новость серьёзная, а Катюха не даст обсудить.

Я оборачиваюсь к дочери:

— Ну, давай! Выкладывай новость свою.

Дашута улыбается загадочно, кусает губу. Ну, точно, беременна! Только чего ей Катюха мешать-то должна? Разговор предстоит не серьёзный, а радостный.

— Сперва чай! — провозглашает дочь и ведёт всех на кухню.

Мы пьём, угощаемся тортом. Разговор не идёт. Какой-то натянутый. Вопросы про то, как дела, не заменят того, что и стало причиной визита.

Наконец, когда чай выпит, остатки торта спрятаны в холодильник, а посуда вымыта. Мы собираемся в зале. Борис на диване, сын сбоку, на кресле. Макс сел на лутку, а Дашка стоит рядом с ним. Мне не остаётся ничего, кроме как сесть рядом с Борей. Не на пол же садиться? Но я сажусь так, чтобы оставить зазор между нами.

Дашка массирует плечи Максиму. Как будто ему предстоит сообщить нечто важное нам. А ему предстоит...

Макс встаёт посередине комнаты, мнётся, кашляет, а затем произносит:

— Э... Марина Дмитриевна, Борис Никитич. Димка! В общем, тут такое дело...

Дашка кивает, неотрывно глядя на него. И он, выдохнув резко, бросает:

— Мы с Дашей едем в Таиланд.

Повисает секундная пауза. Мы втроём переглядываемся. А затем Борис говорит:

— Ну! Отлично! Надолго?

Макс снова мнётся, глаза его мечутся, то вниз, то на Дашку. И он отвечает:

— На год, или... два.

У меня замирает в груди. Стука сердца не слышу. Однако каким-то образом умудряюсь сказать вслух: