Чтение онлайн

— Как Чапаев дрался, — тихо сказал Пермяков о Хлопкове, набил свою трубку и подал ему.

Федя склонился над раненым, сказал протяжным голосом:

— Повезут вас в госпиталь, товарищ лейтенант. Будете выздоравливать.

Хлопков посмотрел на товарищей. Взгляд его задержался на смуглом юношеском лице Феди. Оно чем-то напомнило ему другое лицо, близкое и родное, лицо его сына, загорелого казачонка. Хлопков положил руку на плечо Феди и хрипло прошептал:

— Не хочется умирать. Жаль Сережу. Без отца будет расти.

Федя вытер глаза. Он с первого дня полюбил своего командира — донского казака. Хлопков обласкал

молодого конника, когда тот прибыл с Урала, часто делился с ним мыслями о семье, о своей жизни на Дону. При первой встрече они поменялись ножами. Но одному из них памятный нож недолго пришлось носить…

Лейтенант попросил воды, сделал несколько глотков. Жестом подозвал Пермякова, обнял его за шею и прошептал:

— Все. Прощай. Будь жив.

Хлопков потянулся, как перед сном, в глазах угас последний блеск, и он умер на руках своего верного друга.

Кавалеристы похоронили командира под старой ветвистой березой. На могилу Федя положил его каску.

К конникам подъехал со вторым эскадроном командир полка.

— Как дела? Доложите!

Пермяков козырнул, звякнув шпорами.

— Успели повоевать, товарищ майор, успели и… похоронить командира.

— Хлопкова? — сдвинув брови, спросил Дорожкин и снял каску. — Боевой был казак. Жаль, очень жаль, — сказал он.

Помолчали.

— Товарищ политрук, примите эскадрон, — приказал он Пермякову и, отозвав его в сторону, стал объяснять новую задачу.

Парторг эскадрона Величко собрал коммунистов, напомнил о бдительности, об их месте в бою.

— Да, да! Первое место должно быть, — подхватил Элвадзе. Он предложил кликнуть всех кавалеристов и поговорить о Елизарове.

Казаки собрались в круг, свернули цигарки, но никто не закуривал. Елизаров сидел, надвинув каску на глаза. Он чувствовал свою вину. Предсмертное слово командира эскадрона «струсил» как заноза вонзилось в грудь.

Сандро хлопнул Елизарова по плечу, заглянул под козырек его каски, спросил:

— Ты где родился?

— На Дону, — тихо ответил Михаил.

— Не может быть! Наверное, в астраханских степях: быстро бегаешь, как сайгак от охотника.

Михаил тягостно молчал.

— Скажи: почему бежал? — допытывался Сандро.

— Говори, Елизаров, — потребовал Величко.

Кровь бросилась в лицо Михаила. Он взглянул на парторга и еще ниже опустил голову.

— Я хотел залечь в стороне и стрелять по немцам, — начал было оправдываться он.

— Стрелять? А чем? Пулемет-то бросил, — перебил его Элвадзе. Он присел перед ним на корточки и резко сказал: — Нехорошо поешь, Елизаров, на свою голову. Скажи лучше — виноват, струсил, — умнее будет. Верно советую?

Михаил, задетый за живое, гневно посмотрел на Сандро. «Какое ему, комсоргу, дело? — подумал он. — Я же не комсомолец». Он вскочил на ноги и сказал:

— Я в твоем совете не нуждаюсь.

— Не горячись, — протянул руку Элвадзе. — У нас, в Грузии, так говорят: если очень сердишься, укуси свой нос.

— Сам укуси, у тебя он как морковка.

Элвадзе словно иглой кольнуло. В другом месте он схватил бы за грудь такого человека, который, вместо того чтобы каяться, спорит, насмешничает.

— Ай-вай!.. — покачал головой Сандро, положил руку на плечо Михаила. — Пойми же свою вину. Тебе ли теперь обижаться на нас? Поругаем — спасибо скажи: ума прибавится, дисциплины прибавится.

К конникам подошел

Пермяков. Он набил трубку, прикурил, накрыв голову полой шинели, и, выдохнув дым, негромко сказал:

— Нет лейтенанта Хлопкова. Кто виноват в его смерти? — обвел он взглядом притихших казаков.

Елизаров боялся встретиться с его глазами. Ему казалось, что политрук сейчас скажет такое, что ему уж больше не придется держать клинок.

— Мы все виноваты: командира надо беречь в бою. Но больше всех виноваты вы, Елизаров, — медленно проговорил Пермяков. — Вы показали немцам спину, бросили пулемет, не подумали о командире. Есть боевая заповедь: «Сам погибай, а товарища выручай». Вы эту заповедь знали. Мы говорили о ней.

Элвадзе даже досадно стало, что такие простые и значительные слова не пришли ему на ум.

— Позорно откупаться в бою кровью товарищей, — продолжал политрук.

Тяжелым молотом опустилось на голову казака это обвинение. Михаил помрачнел еще больше и, проклиная ту минуту, когда поднялся и побежал назад, он пересилил себя, встал, не глядя ни на кого, честно признался:

— Да, я виноват…

Пермяков выколотил пепел из трубки, сунул ее в карман и строго сказал:

— Придется, Елизаров, отдать вас под суд за трусость. И домой напишем, что Михаил Елизаров трус, что он подвел своих товарищей в бою.

Тахав с перевязанной щекой сидел в кругу, держа своего коня на поводу. Он махнул рукой наотмашь и выпалил:

— Если кто предал товарища, секир башка ему! А Мишка признал, что просто труса праздновал. Ему хватит нашего горячего слова. Слово тоже бьет человека.

— Спокойно, Тахав, — дернул Элвадзе товарища за полу шинели, — а то командир в санбат отправит тебя.

— Не учи козу капусту есть, — огрызнулся Тахав. — Я не приказ обсуждаю, а предложение даю. Елизаров не враг.

Легче бы казаку проглотить горячий уголек, чем слышать такие слова о себе. Елизаров стоял, кусая губы. Он вспомнил отца, старого казака, кавалера георгиевского креста, и его наказ: «Не посрами Елизаровых. А коли придется — умирай со славой: в бою и смерть красна…» Что скажет отец, если получит письмо командира? Сердце разрывалось у Михаила. Он не мог ни объяснить, ни оправдать свою трусость. Отец воспитывал его в строгости, учил дорожить казацкой честью, гордиться фамилией предков, любить жизнь. А он, молодой, необстрелянный казак, в первом бою затрясся, как осиновый лист, смерти испугался, пустился в бегство. И чем больше думал Михаил, тем досаднее и тяжелее становилось ему. Он исподлобья посмотрел на Элвадзе, Тахава и других бойцов. Они казались ему счастливыми героями. «Неужели я хуже всех?» В нем заговорила казацкая честь. Он крякнул, махнул рукой, раздосадованный, вытянулся и громко сказал:

— Вина моя тяжелая. Разрешите искупить ее в бою.

— Недолго думано, хорошо сказано, — Элвадзе схватил руку Елизарова.

— Правильно! Споткнулся в первом бою — сумей подняться для нового боя. Только бесстрашием и можешь искупить вину, — заключил Пермяков и скомандовал:

— По коням!..

И Михаил Елизаров поехал искупать свою вину.

День выдался ненастный. Дул порывистый ветер. Черные тучи, обложившие небо, то разрывались, то сливались. Вершины сосен покачивались. Лес гудел. С шорохом осыпались сосновые иглы.