Приручить коллектора
Шрифт:
Но что-то в этой тощей попке кажется удивительно… знакомым. Как будто у тела есть запах, след, память в пальцах.
Наверное, потому, что я смотрел на неё те самые десять минут.
Пока лишал девственности её хозяйку.
И всё внутри на секунду замирает.
— Мы уже уходим?
— Иди к гардеробу, я сейчас подойду, — отстраняюсь от любовницы, машинально поправляя запонку, и направляюсь к той самой нищенке, которая теперь скромно собирает остатки с банкетных столов.
Она наклоняется, берёт с тарелки ложку, аккуратно ставит её на поднос,
Она ставит последнюю тарелку на поднос, поворачивается.
Вот сейчас… сейчас она поднимет глаза, замрёт, побледнеет…
Но нет.
Ни тени эмоции.
Стоит секунду — и уходит.
Молча.
Будто мы незнакомы.
Будто ничего не было.
И это, чёрт возьми, цепляет.
Каждый человек в этом зале мечтает быть со мной хотя бы шапочно знаком. Им плевать, что между нами было или как это выглядело. Плевать на мораль, на стыд. Они вцепятся в рукопожатие, в фотографию, в «а мы с ним вместе отдыхали в Юрмале».
Но только не Олеся Найдёнова.
Только не эта.
Не эта гордячка, которая умудряется считать себя выше всех — даже после того, как продалась мне на траве. За продление срока. За маленькую подачку, которую я выдал, даже не раздеваясь.
Она делает вид, что я для неё пустое место.
И вот почему-то именно это — самое раздражающее.
Отворачиваюсь, решив, что сегодня буду караулить её после смены.
Пора сделать решающий шаг. Показать этой гордячке, чего она на самом деле стоит. Или, может, чего я стою для неё.
Но взгляд цепляется за Миланику. Она не ушла, как я просил. Стоит у колонны, с бокалом в пальцах, и смотрит вслед Олесе, скрывшейся за дверями кухни. В глазах — плохо скрываемое раздражение. Или ревность.
Как только я подхожу ближе, её лицо меняется: снова становится тем самым кукольным, нежным, отрепетированно милым. Тем, которое должно меня устраивать.
Тогда почему я всё чаще ловлю себя на мысли о Найдёновой?
О её сухих, колючих словах. О сдержанной осанке.
О том, что вообще могло бы её заставить улыбнуться.
В гардеробе я молча забираю её жакет, свой пиджак. Она идёт рядом, старается не отставать, будто чувствует — моё внимание сейчас где-то не с ней.
Я вывожу её к машине.
Холодное стекло лоснится, как зеркало. Отражает нас обоих.
— Отвезите её домой, — бросаю водителю.
— К тебе домой? — уточняет Миланика с плохо скрываемым напряжением.
— Нет, милая. К тебе. Я попозже присоединюсь. Если мои планы не поменяются.
— А твои планы — это не официантка с мышиным хвостиком? — тихо, но со сталью в голосе.
— Миланика, — обрываю. Тон жёсткий. — Если я вдруг решу поменять свои планы, ты узнаешь об этом первой.
— Я поняла, — выдыхает она и целует меня в щёку. Но в следующую секунду резко хватает меня за голову, двумя руками, и прижимается к губам. Глубоко.
Властно. Так, как я никогда ей не позволял.Я резко отталкиваю её.
— Ты зарываешься.
— Извини… Просто… ты мне очень дорог, — шепчет, пытаясь поймать мой взгляд.
Хлопаю дверцей с такой силой, что дрожат стёкла.
Шаг назад — и я оборачиваюсь по инерции.
И именно в этот момент замечаю, как за углом дома исчезает хвостик.
Тот самый. Тонкий.
Мышиный.
Видела? Конечно, видела.
Видела, как Миланика целовала меня — на показ, дерзко, почти вызывающе.
И делала она это только потому, что заметила Олесю.
Я заметил, как в её глазах вспыхнула злость.
Значит, знала, что она здесь.
Значит, делала всё нарочно.
Стою.
На месте.
Ровно минуту.
Как вкопанный.
Торможу порыв рвануть за Найдёновой.
Зачем?
Что я ей скажу? Что оправдаюсь?
Нет. В этом нет ни смысла, ни привычки.
Я никогда не бегал за женщинами. И никогда не оправдывался.
Но ноги всё равно делают шаг. Один. Второй.
Я двигаюсь в сторону угла дома. Сначала медленно.
Но с каждой секундой — быстрее.
Резко, слаженно.
Шаги тяжёлые, точные, отдают в висках.
Ни один мускул не дрожит, дыхание не сбивается.
Я спокоен.
И даже это злость не рвёт наружу. Она — внутри. Царапает изнутри.
И вот я её вижу.
Олеся.
Почти забралась на ступеньку трамвая, держится за поручень, плечи ссутулены, как у человека, который очень хочет исчезнуть.
Я резко сдёргиваю её вниз, с силой сжимая её предплечье в ладони.
Резкий рывок — и она стоит напротив меня, ошарашенная, вырванная из потока, как кадр с размытием по краям.
— Что… — пытается сказать она, но умолкает, увидев моё лицо.
Машина тормозит впритирку.
Один из моих водителей.
Задняя дверь открыта.
Именно туда я почти вталкиваю её, не давая опомниться.
Злюсь.
Не на неё.
На себя.
Что пошёл за ней. Что не выдержал.
И всё равно — сажаю рядом.
И хлопаю дверью.
Словно запечатываю что-то такое, чего сам не до конца понимаю.
— Что вы себе позволяете?! — в голосе Олеси дрожит злость, но губы сжаты до белизны. — У нас не девяностые, чтобы за долги людей похищать! Да и выкуп за меня вряд ли кто-то заплатит!
Я молча достаю телефон.
— Петь, в «Мираж», — бросаю коротко водителю.
Она еще что-то говорит — резкое, сбивчивое — но я уже набираю Романовского и называю адрес отеля, в который её везу. Всё чётко, спокойно, без лишних эмоций. Пальцы уверены, голос ровный. Только внутри что-то перекручивается, как пружина, которая вот-вот выстрелит.
— Какой ещё отель?! — Олеся пытается вырваться, её глаза сверкают. — Я не собираюсь ни в какой «Мираж»!
— Если ты успокоишься и выслушаешь меня, — говорю я тихо, почти лениво, — возможно, уже завтра ты останешься без всех долгов. Осчастливишь, так сказать, свою семью.