Прикованная
Шрифт:
Неужели он ничего не заметил? Или заметил, но ничего не говорит?
– Говорю тебе: я больше не могу, мам. – Кира вошла в гостиную и рухнула на диван. – Я правда больше не могу.
Елена посмотрела отстранённо:
– Рановато у тебя токсикоз начинается.
Она сидела за компьютером, изучая истории болезни пациентов, и строила планы на завтра. Три операции – и все по удалению молочных желез. «Сивко, Бутыркина, Лотова. Да, Лотова… – Елена задумалась. – Симпатичный парень этот Вадим Лотов, настойчивый, но не наглый».
–
Елена включилась в реальность, глянув на дочь:
– Скажи ещё раз, я прослушала.
Она посмотрела на тоненькую фигурку Киры – она скоро округлится, распухнут щиколотки, раздадутся бёдра, нальются груди. Она больше никогда уже не будет её «маленькой девочкой». Младенцы, младенцы, младенцы… зачем этому миру столько младенцев?
– Может, выпить что-нибудь от этой тошноты? – Кира, скрючившись, лежала на диване.
Елена едва не сказала, что пить нужно было противозачаточные, но промолчала, глядя в страдающие глаза дочери.
– Б-шесть, – она смягчилась, задумалась, – и угля – для начала, если совсем станет плохо, будем думать.
– А что – сейчас ещё не совсем? – Кирин голос был слабый. – Каждое утро так и почти каждый вечер.
– Ну, утро, – хмыкнула Елена и плотнее укуталась в плед. – Утро – это ерунда.
– И вечер, – Кира глянула в темень за окном, – и днём тоже бывает.
– Пока всё в пределах нормы, – Елена уставилась в компьютер, – тебе нужно жидкости больше. Выпей чаю с лимоном. Горячего.
– Ладно. – Кира сползла с дивана, встала, обернулась и зло добавила: – Опять пациенты твои.
Елена отмахнулась, она любила свою работу и знала, что дочь не любит её за то, что она любит свою работу.
Так было всегда с тех пор, как она поняла, что замужем за медициной, и родила Киру лишь потому, что долго не знала, что делать со своей внезапной беременностью, пока не стало поздно, а потом – слишком поздно.
Глава 2
Поздно думать о сделанном… но мысли всё равно перескакивают с одной на другую: от радости к ужасу.
Я подхожу к окну – напротив глаз трава. Лето только началось, и сегодня солнечно. Одно из окон выходит во двор, и я вижу автоматически открывающиеся ворота и щель под ними – полосу неба. В этой щели на короткое время и только летом видно закатное солнце. Я стараюсь не пропускать этот миг. Смотреть на закат, словно прикасаться к свободе, которую щедро дарит небо живущим. Только не мне.
– Что ты делаешь, мама? – Его голос долетает из динамиков.
– Жду тебя, милый, – усилием воли заставляю себя отойти от окна.
Он не знает, что я могу видеть закат, эту тайну я храню для себя.
– Когда ты приедешь? Скоро? Я соскучилась! – Поначалу мне было странно разговаривать с пустотой, но я привыкла. Как и ко всему остальному.
– Скоро, – он никогда не обозначает точного времени, – привезу тебе варенья, малинового. Уже купил.
– Ты знаешь, чем меня порадовать! Спасибо! – оскаливаюсь в улыбке.
Не верь себе, не верь себе, не верь себе!
Я повторяю это каждый раз, потому что, когда постоянно проговариваешь одно и то же, начинаешь этому верить. И забываешь, как есть на самом деле.
– И ещё у меня для тебя сюрприз, мам! Пока это тайна, но обещаю – тебе понравится! – Его голос интригующий, тон приподнятый.
Чтоб ты сдох, тварь, вместе со своими сюрпризами!
– Ох как интересно, мой дорогой сыночек, – стискиваю зубы.
– Не скучай, скоро приеду, мамочка.
– Мамочка моя, мама, мама, – очень тихо прошептал он, но Елена услышала и удивлённо обернулась.
Вадим стоял возле окна, нервно потирая переносицу. Видно было, что он волнуется.
«Интересно, беспокоилась бы так за меня Кира?» – вдруг подумала Елена.
Операция была назначена на одиннадцать утра – на сегодняшний день вторая по счёту, а поскольку первая прошла с осложнениями и задержалась, следующая тоже сдвинулась.
Увидев врача, он сразу же подошёл.
– Здравствуйте, – лицо его было серьёзным и сосредоточенным, – какие прогнозы? Эт-то надолго? Сколько ждать?
На нём были джинсы и рубашка с пиджаком. Елена скользнула взглядом по его фигуре – видно было, что он не брезгует спортзалом. И рубашка отличная!
– Несколько часов, точнее сказать не могу – вы всегда можете позвонить в операционный блок и узнать, как идут дела.
– Вы так добры. – Он улыбнулся, поправляя очки.
На них смотрели медсёстры, санитарки, пациенты.
Елена заметила, что у него чуть подрагивают кончики пальцев.
– Вадим Григорьевич, успокойтесь, это не самая сложная операция, и у вашей мамы отличные шансы. После я к вам подойду и всё подробно расскажу.
– И я буду бесконечно вам благодарен! – Он понял, что врач заметила его волнение, и постарался его скрыть, от чего засмущался, подёргивая дужку очков, и покраснел.
Это смущение ему очень шло.
– Всё будет хорошо, – доктор коротко кивнула, – через пару часов я к вам выйду.
Когда она вошла в операционную, пациентка уже лежала на столе. Ещё в сознании, под лёгким седативным препаратом.
– Как там мой мальчик? – тихим голосом спросила Светлана Леонидовна.
– Переживает за вас очень, – Елена улыбнулась, – немногие сыновья так волнуются за своих мам.
Она всегда старалась разговаривать с пациентами мягко и спокойно, давая понять, что волноваться не о чем, настрой самого пациента – уже половина дела.
– Он такой, – пациентка покачала головой, – всегда со мной и в горестях, и в радостях, когда я болею, лечит меня, заботится. Никогда не оставляет и не бросает, как другие дети.