Прикосновение
Шрифт:
И опять раздался грозный гул. Новый обвал унес в низину груду камней, заваливших вход…
Пленники оказались на свободе. Они вышли из пещеры на солнечный свет. Присмотревшись к ним, застыли люди. Никто не узнавал влюбленных. Тех, кто вошел в несчастливую ночь в пещеру, не стало. Вышли из нее совсем другие парень и девушка. Они медленно продвигались по аулу — и люди встречали их, потупив взор, как в день траура. Это и был траур, траур по умершей любви…
Дзамболат помолчал, думая о своем, затем хмуро посмотрел на окружившую его молодежь:
— А вы говорите: страшны разлука, смерть… Не это самое ужасное. Страшно, когда он и она рядом, а любовь не сумели сохранить… Часто это бывает, очень часто… И жаль… — Он вдруг посмотрел прямо в глаза Агубе. —
Агубе вспыхнул. Ему казалось, что он умеет себя держать в руках, что ни видом своим, ни поведением не выдаст он боли душевной. А Дзамболат, оказывается, увидел, почувствовал, что неладно у них с Зиной, и завел разговор о любви. Прав старик, прав… Трещину сразу надо замазывать. В конце концов, причина ссоры не столь серьезна, чтобы могла погубить их любовь. Он сейчас пойдет домой, подойдет к Зине, за столом проверяющей тетрадки, и, ни слова не говоря, обнимет ее, шепнет в ухо:
— Прости, любовь моя…
И все будет хорошо, ведь они любят друг друга. А это такое счастье, которое не каждому дается…
Глава шестая
Причуды капризной весны вызвали беспокойство у горцев. Известно: поздняя весна — плохой урожай. Поздно ночью Тотырбек возвратился из Алагира, куда его вызвали нарочным. Утром Тотырбек заговорил с отцом о переселении.
— А наши родители? — возразил Иналык. — Они останутся лежать здесь, в этой каменной, данной нам богом земле? Некому будет приглядеть за их могилами.
— Будем приезжать, — сказал Тотырбек.
— Три года как перебрались в долину Кайтазовы, а сколько раз ты видел их здесь? — спросил отец. — Можно наведываться — это только слова. Забот и там много, заставят забыть и святой долг. — И решительно подвел итог: — Кому-то надо и в горах оставаться. Я из этих. Здесь хочу умереть. А ты… ты сам решай…
Тотырбек пришел на нихас задолго до того, как стали собираться люди. Окинув взором аул, он в который раз с горечью убедился, что нет уже ни одного пятачка, на котором можно было бы поставить хотя бы еще одну саклю. За последние годы и Кетоевы, и Гагаевы, и Кайтазовы — до своего внезапного решения отправиться жить на равнину — сделали пристройки к своим хадзарам, и все равно всем тесно. А с годами, когда подрастет детвора, заполнившая дворы, с жильем будет еще сложнее. Это счастье, что Советская власть выделяет горцам землю на равнине. Не все, ой далеко не все захотели перебраться на новое место, хотя оно и обещало жизнь в достатке… Да и те, что рискнули, отправились в долину с тяжелым чувством, точно изменили своим предкам. Кажется, чего бы горевать? И земля плодородная, и поля ничуть не похожи на те жалкие клочки, что разбросаны по склонам гор, и дома выстроены на зависть, не теснят их скалы и обрывы, и вода рядом, в тридцати метрах, и таскать ее не приходится в гору, а стоит Тотырбеку появиться в Ногунале, народ сразу сбегается к нему, и расспросам о родном ауле нет конца…
— …Чего не начинаешь сход, товарищ председатель сельсовета? — насмешливо прервал размышления Тотырбека Умар. — Или ты думаешь, что времени у нас много?
Тотырбек вскинул голову. Так и есть: нихас был заполнен горцами. Пришли на сход, как он требовал, и женщины, но они толпились в сторонке: вроде бы они и на нихасе, потому что все видят и слышат, и в то же время и не на нихасе и оттого не могут ненароком обидеть своим присутствием очень уж строгого радетеля законов адата. И все-таки нашелся такой, кому не пришлось по душе само появление женщин вблизи нихаса. Заворчал, как ни странно, Дахцыко Дзугов.
— Неужто один раз не можем обойтись без женского уха? — проворчал он.
— Вопрос, который будем обсуждать, касается всех, — строго прервал его Тотырбек.
И никто не удивился тому, что тридцатитрехлетний горец осмелился таким тоном говорить с человеком, которому уже перевалило за седьмой десяток. Но так уж
само собой получилось, что уважение к Тотырбеку как бы добавило ему возраста. Мудр был не по летам сын Иналыка, правдив и прямолинеен, когда дело касалось общественных интересов, а это всегда вызывает уважение. Один недостаток был у него — не женат, а это в горах всегда служило поводом для насмешек. Но аульчане, зная причину его невольной холостой жизни, его страстную любовь к Зареме Дзуговой, отправившейся в далекий город учиться на врача, сами не произносили ни одного грубого и насмешливого слова в его адрес и другим не позволяли. И если всем было известно, куда дважды в год исчезает сын Иналыка, то и по этому поводу никто не смел острить. «Как там, в Ленинграде?» — только и спрашивали аульчане, ни словом не обмолвясь о Зареме, к которой ездил Тотырбек. И он о ней не рассказывал, говорил о городе, о делах его тружеников, о том, с кем встречался и о чем толковал… К Дахцыко, отцу Заремы, он относился подчеркнуто неприязненно — никак не мог ему простить того, что он отрекся от родной дочери в тяжкую для нее пору, не пересилил себя, не пошел на примирение с похищенной и несчастной дочерью, обрек ее на жизнь в чужой семье… Поэтому так резко прервал Тотырбек Дахцыко, желавшего показать, что он до сих пор чтит законы адата, хотя часть из них давно уже стала предметом насмешек.— Иная женщина лучше мужчины поймет преимущества переселения, — заявил он…
— Как там, в долине? Тоже непогода? — нетерпеливо спросил Умар Тотырбека.
— К севу еще не приступили, — огорченно произнес тот.
— Ой, предвижу: в поисках хлеба придется нам карабкаться через горы, в Грузию, — заявил Дзамболат.
— Всех наших овец не хватит, чтоб запастись на зиму хлебом. — Умар с надеждой глянул на Тотырбека. — Чем власть нас утешит?
— Когда погода установится, важно быстро завершить сев.
— «Установится… Быстро…» — передразнил его Дзамболат. — Или ты доставил сюда стальные машины, как их там называют?
— Тракторы в первую очередь направляют в колхозы, — ответил Тотырбек и добавил многозначительно: — А также переселенцам.
— Не ослышался я? — встрепенулся Умар. — Сперва задаром землю, а теперь и трактор? — И с укоризной посмотрел на отца: — Не ошиблись мы. Может, не поздно и сейчас спуститься в долину?
Но Дзамболат, нахмурив брови, быстро глянул на сына — не позволено детям подгонять родителей…
— Я решил перебраться в долину, — сказал Тотырбек.
Нихас недоуменно умолк, дожидаясь, когда он продолжит свою речь. Но Тотырбек молчал, и тут из толпы проворчали:
— Раз решил уже, то зачем было нас собирать?
— А затем, что вы должны освободить меня от председательства в сельсовете, — пояснил Тотырбек и с надеждой поглядел на горцев. — И еще хотел узнать, кто со мной отправится в путь?..
Толпа колыхнулась, и на нихасе вновь воцарилась тишина. Нарушил ее, к удивлению всех, Агубе Тотикоев. Он поднял руку вверх и закричал:
— Я с тобой, уважаемый Тотырбек…
— Ты?! — поразился Тотырбек.
— Я! — твердо повторил Агубе.
— Сам надумал? — неожиданно вырвалось у Дзамболата.
— Чего скрывать? — опустил глаза к земле Агубе. — Вместе с женой решили…
И Тотырбек подумал: как хорошо, что Агубе досталась такая жена, как Зина. Умница!..
— А как же школа? — спросил Иналык.
— Ой, да, кто будет учить наших детей? — забеспокоились горцы.
— Есть уже кому, — улыбаясь успокоил толпу Агубе. — В Нижний аул прислали учительницу. Она дала согласие ездить сюда…
Больше никто не подал голоса. Не осмелился и Умар, хмуро и нетерпеливо поглядывая на отца…
…Вечером Кетоевы собрались в доме Умара.
— Отец, — обратился к старому Дзамболату Умар. — Рано или поздно, но жениться надо и Мурату, и Урузмагу. А у нас тесно. Здесь нет земли под дом. Значит, надо спуститься в долину. Но кому? Касполату здоровье не позволяет. Мурат и Урузмаг, как бессемейные, должны тоже остаться здесь. Выходит, что собираться в дорогу следует мне… У меня и имя есть, — легче будет устроиться.