Приключения Джона Девиса
Шрифт:
Раздался выстрел, один из толпы упал, и дым легким облачком взвился к небу. Но стражи стояли неподвижно, в первый раз ослушавшись повеления своего господина. Али подумал, что верные воины не поняли его приказания, и повторил громовым голосом: «Бей!» – но стражи, побросав оружие, объявили через своего начальника, что магометане не могут обагрить руки кровью магометан. Тогда паша подозвал к себе черных христиан, которые были у него на службе и которых называли так оттого, что они носили короткие темные мантии. Они медленно подошли и заняли места стражей. Али вскрикнул: «Вам предоставляю честь истребить врагов вашей религии, разите во имя креста! Бей, бей!»
Долгое молчание последовало за этими
– Мы не палачи, а солдаты, разве мы когда-нибудь бежали от неприятеля, разве мы чем-нибудь опозорили себя, что ты хочешь сделать нас низкими убийцами? Верни кардикиотам оружие и тогда командуй: ты увидишь, что мы готовы тебе повиноваться. Но на безоружных мы руку не поднимем.
Али взревел, как лев. Тут подошел к нему один грек, простерся у подножия его трона, поцеловал землю и, подняв голову, как змея, сказал:
– Позволь мне сослужить тебе службу, великий визирь: прикажи – и враги твои погибнут!
Али вскрикнул от радости, назвал его своим спасителем и братом, бросил ему кошелек, отдал свой карабин и велел поторопиться.
Грек созвал прислужников, которые следовали за армией, набрал таким образом человек полтораста и окружил караван-сарай. Али подал сигнал, взмахнув секирой, и в ту же минуту сто человек, которые взошли на стены, выстрелили, отбросили ружья, взяли другие, поданные теми, которые стояли внизу, и дали еще залп, за которым вскоре последовал третий. Те из семисот кардикиотов, которые были еще на ногах, попытались избежать смерти. Одни бросились к воротам, чтобы их выломать, но ворота были завалены, другие пытались взобраться на стены, но убийцы, сидя на стенах, начали работать кинжалами, ятаганами и топорами. Отбитые со всех сторон, пленники опять столпились в середине. Али взмахнул топором, и выстрелы загремели снова. Побоище продолжалось четыре часа. Не уцелел никто – третье поколение кардикиотов погибло за преступление, совершенное шестьдесят лет назад их предками.
Затем на склоне горы появились жены, матери, дочери несчастных жертв, они, как привидения, тянулись длинной вереницей. Али договорился с сестрой, что их приведут ей в Либаово. Но несчастные услышали пальбу и догадались, что происходит: они рвали на себе волосы и ломали руки. Вскоре они вступили в мрачную извилистую долину, которая ведет из Хендрии в Либаово, и исчезли одна за другой, как тени, которые уходят в ад.
Я вынужден был присутствовать при этом ужасном убийстве и ничем не мог помочь осужденным. Когда все было кончено, я подошел к Али и попросил, чтобы он дал мне обещанные пропуск и конвой, но он ответил, что печать его осталась в Янине и что он оттуда только сможет отпустить меня. Делать было нечего: ключ от двери, которая вела к Фатинице, был в руках у этого человека.
Убийцы добили в караван-сарае всех, кто еще дышал. Али велел отобрать трупы начальников, связать их, как плоты, и бросить в Келидн, чтобы они пронесли от Тепелины до Аполлонии весть о страшной мести, прочие велел оставить в караван-сарае и отпереть ворота, чтобы тела стали добычей волков и шакалов, которые, почуяв запах крови, уже завывали в горах. Под вечер мы пустились в путь, шествие наше было безмолвно, как похороны; Али, как лев, упившийся кровью, отдыхал, лежа в паланкине. Ночь была темная, вдруг на повороте мы увидели свет и услышали страшные крики: это после пира льва потешалась львица – Али окончил свое дело, Хаиница начала свое.
Огромный костер, разложенный перед воротами Либаово, служил нам маяком. Мы подошли ближе и, наконец, стали различать, что происходит. Женщин подводили по четыре к Хаинице, она срывала
с них покрывала, приказывала обстричь им волосы, обрезать платье выше колен и предавала их солдатам, которые увлекали несчастных, как добычу. Я не в состоянии был выдержать этого зрелища и заставил лошадь свою попятиться на несколько шагов. В эту минуту в толпе женщин раздался громкий крик, и одна молоденькая девушка, растолкав подруг, бросилась ко мне и обняла мои колени:– Это я! Разве ты не узнаешь меня? Ты уже однажды спас меня в Константинополе. Погляди на меня! О, я не знаю твоего имени, но меня зовут Василики!
– Василики! – вскрикнул я. – Василики? Гречанка, которая бросила мне перстень! Да, да, я помню, ты говорила, что будешь жить в Албании.
– О, он вспомнил, вспомнил! Да, это я! Спаси нас, меня от бесчестья, мать мою – от смерти!
– Пойдем со мною, я попытаюсь, – сказал я.
Я подвел ее к Али.
– Паша, помилуй эту девушку.
– Помилуй, о, помилуй нас, визирь! – вскричала Василики. – Государь, мы не из этого несчастного города, мы из Стамбула и ничем не заслужили твоего гнева. Государь, я несчастная девушка, прими меня к себе в невольницы, я отдамся тебе, спаси только мать мою…
Визирь обернулся к ней, гречанка стояла на коленях, волосы ее были распущены, покрывало развевалось по ветру, она была прекрасна в эту минуту. Али поглядел на нее милостиво.
– Как тебя зовут? – спросил он.
– Василики, – ответила девушка.
– Прекрасное имя, оно означает «царица». С этих пор, Василики, ты будешь царицей моего гарема. Приказывай, я сделаю все, что тебе угодно.
– Ты не шутишь, не смеешься надо мною, визирь? – спросила Василики, дрожа всем телом и посматривая то на него, то на меня.
– Нет, нет! – воскликнул я. – У Али сердце льва, а не тигра, он мстит тем, кто его оскорбил, но щадит невинных. Визирь, эта девушка не из Кардики, два года назад я встретил ее в Константинополе, не отказывайся от своих слов.
– Что сказано, то сказано, успокойся, Василики, – произнес паша. – Покажи мне свою мать, и вы будете жить у меня во дворце.
Василики вскочила с радостным криком, побежала опять к толпе женщин и привела свою мать, обе они упали на колени. Али сказал мне:
– Сын мой, я поручаю их тебе, ты мне за них отвечаешь, возьми конвой, и чтобы никто не посмел их тронуть.
Я все забыл: и страшное зрелище, которое видел утром, и то, которое предстало теперь моим глазам, я схватил руку Али и поцеловал ее, потом взял десять человек стражи и отправился в Либаово с Василики и ее матерью. На другой день утром мы въехали в Янину. Весть об этом ужасном шествии уже разнеслась по городу, и каждый, трепеща за себя, поздравлял пашу со свершением праведного суда. Перед воротами Янины Али Тепелинского ждали невольники и придворные; завидев его издали, они огласили воздух восклицаниями. Али остановился, чтобы ответить им, но, когда он собрался говорить, один дервиш пробился сквозь толпу и стал прямо перед ним. Паша затрепетал при виде его бледного изнуренного лица.
– Узнаешь ли ты меня? – спросил дервиш.
– Да, ты тот, которого зовут святым из святых, ты шейх Юсуф.
– А ты, – ответил дервиш, – ты тигр этерский, волк тепелинский, шакал янинский. Ковры, по которым ты ступаешь, обагрены кровью твоих братьев, детей, жен, на каждом шагу ты попираешь прах существ, созданных по образу Аллаха и обвиняющих тебя в своей смерти. Горе тебе, визирь Али, ты поднял руку на мусульман, которые теперь обвиняют тебя у престола Аллаха! Горе тебе, визирь Али, потому что могущество твое развеется, как прах, горе тебе, потому что дни твои сочтены, и ангел смерти ждет только руки Аллаха, чтобы поразить тебя! Вот что я хотел сказать. Горе, горе тебе, визирь Али!