Претендент на престол
Шрифт:
– Тебя?– прокурор опустил ружье и внимательно посмотрел на Ермолкина, может, пытался понять, стоит ли тратить порох на такую мелочь.
– Да, меня, - подтвердил Ермолкин.– Потому что рано или поздно меня все равно... А мой сын, ему три с половиной года... То есть он вообще-то сейчас на фронте...
– Все ясно, - прервал прокурор.– Становись к стене. А ты, - сказал он жене, - иди домой. Да оденься, а то ходишь, как лахудра, в одной рубашке. Становись на ее место.
Ермолкин встал и, запрокинув голову, прижался затылком к мокрой стене. Он представил себе, как из двух стволов сейчас
– Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики... Ермолкина Бориса... как тебя?
– Евгеньевича, - бескровными губами пролепетал Ермолкин.
– ...Евгеньевича... за то, что гад и сволочь, за то, что врал в своей газете, как сивый мерин...
– Да-да, - печально кивнул Ермолкин, - все дело именно в мерине.
– За соучастие в убийстве ни в чем не повинного человека...
– В убийстве?– Емолкин удивленно открыл глаза.– Я никогда никого... Я даже курицу...
– Курицу нет, а Шевчука?
– А, Шевчука, - понял Ермолкин.– Это да. Это, конечно, в некотором роде можно рассматривать...
– ...к расстрелу, - не слушая, продолжал прокурор.– Приговор привести в исполнение немедленно.
Он направил ружье на Ермолкина и, прижавшись щекой к ложу, зажмурил левый глаз.
– Стойте! Стойте!– закричал Ермолкин.– Стойте!– Он упал на колени и, простирая руки вперед, двинулся к Евпраксеину.
– В чем дело?– недовольно спросил прокурор, опуская ружье.
– Я боюсь, - признался Ермолкин и заплакал.
– Ах, так ты еще и трус, - сказал прокурор.– Тогда, конечно, дело другое. Тогда...– Он закатил глаза и нараспев забормотал: - Именем Российской Советской Федеративной... рассмотрев в открытом заседании и совещаясь на месте, определил... по вновь открывшимся обстоятельствам... учитывая трусость обвиняемого., прежний приговор отменить как необоснованно мягкий. Ермолкин Борис... как тебя?
– Евгеньевич, - услужливо подсказал Ермолкин.
– ...Евгеньевич приговаривается к пожизненному страху с выводом на работу. Мерой пресечения оставить свободу как осознанную необходимость. Приговор окончательный
и обжалованию не подлежит. Подсудимый, вам приговор ясен?
– Ясен, - уныло отозвался Ермолкин.
– Идите и живите, если вам нравится, - сказал Евпраксеин, глядя на Ермолкина с отвращением.
35
Вечерело. Возвращаясь домой с работы, лейтенант Филиппов шел усталой походкой человека, обремененного государственными заботами.
После недавних дождей было тепло и влажно. Окна многих домов были распахнуты настежь, из-за них выносились на улицу звуки человеческой жизни: стучал молоток, плакал ребенок, свистел самовар, муж колотил жену, и она визжала. На крыльце развалюхи сидел мужичок с самокруткой и уверенно рассуждал пьяным голосом:
– Немец, я тебе скажу, такой же человек, как и мы, только говорит не по-нашему.
– Будет болтать-то!– доносился строгий женский голос из-за угла. Ты еще доболтаисси, посодют тебя за твой длинный язык-то.
За двумя окнами было особенно шумно - патефон во все горло распевал "Кукарачу", там танцевали. Перед этими окнами
лейтенант Филиппов невольно задержался. Мелькали нарядные платья местных девиц и военная форма командиров временно расквартированной в городе артиллерийской части. "Что ж, - отечески подумал Филиппов, - пусть люди повеселятся". Облокотившись на острые верхушки штакетника, он смотрел в эти открытые окна, и вдруг пронзила его внезапная зависть к этой чужой мимолетной жизни, которая была ему недоступна.В первые дни войны он познакомился в клубе с девушкой Наташей. Она с матерью незадолго до этого приехала к каким-то своим родственникам из Бреста, где отец ее служил командиром чего-то. Теперь они здесь застряли, а от отца не было ни слуху ни духу. И Наташа, и ее мать нравились лейтенанту своей интеллигентностью. Мать была учительницей, а Наташа будущей учительницей - перешла на третий курс пединститута.
Дважды он был у них в гостях, пили чай с мармеладом и говорили о войне. Мать расспрашивала лейтенанта о том о сем и вдруг спросила, почему он здесь, а не на фронте.
– Вы, вероятно, в резерве?– спросила она.
– Да, что-то вроде этого, - ответил он, смутившись. К счастью, она, кажется, не различала родов войск. Он старался выглядеть приличным молодым человеком, локти на столе не держал, рыбу ножом не резал, не стучал ложечкой по стакану и чай пил маленькими глотками.
Через несколько дней после этого, выйдя из дверей своего Учреждения на обеденный перерыв, он встретил Наташу, по случайности как раз в это время проходившую мимо. Поздоровались, и он пошел с ней рядом, спрашивал, что она сегодня вечером намерена делать. Не ответив, она спросила, явно волнуясь:
– Вы здесь служите?
– Да, - сказал он небрежно.– А что?
Он мог бы и не спрашивать. Он уже не раз замечал, как люди, подобные Наташе, относятся к его сослуживцам. И ему стало вдруг неудобно, что он служит именно здесь, а не в каком-нибудь другом месте. Но он сделал вид, что не понял Наташиного замешательства, и как бы невинно спросил: "А что?"
– Ничего, - сказала Наташа поспешно, - я просто так спросила.
В этот вечер она оказалась занятой, а его на другой день послали арестовывать Чонкина. Когда же он вернулся с этой затянувшейся операции и пришел к Наташе, он узнал, что она и ее мать покинули Долгов и выехали в неизвестном направлении.
За распахнутым окном сменили пластинку. Томный голос жалобно выводил:
Утомленное солнце Нежно с морем прощалось. В этот час ты призналась, Что нет любви...
В такт музыке раскачивались пары. В папиросном дыму они медленно плыли, словно рыбы в аквариуме. На офицерах сверкали ремни новеньких портупей. И лейтенанту вдруг ужасно захотелось быть таким же, как эти парни, прямым и открытым, не наводить ужас на других и самому не бояться, танцевать с потной упругой девкой, целоваться где-нибудь в темных сенях, натыкаясь на коромысла и ведра, а потом с искусанными губами уйти и пусть даже погибнуть за родину, за Сталина, за Наташу, за эту девку или совсем ни за что. "Что это я?– спохватился он мысленно.– Откуда у меня такие настроения? Да, нас не любят. Да, нас боятся. Но ведь кому-то же надо все это делать", - уговаривал он сам себя, в глубине души подозревая, что как раз именно этого не надо бы делать никогда никому.