Преподаватель симметрии. Роман-эхо
Шрифт:
Как ни странно, все сильнее тоскуя по Лили, он поймал себя на том, что ему все веселее становится с Марлен. Проще, естественней. Будто она не ей, а ему сестра. «Я не стараюсь понравиться», — сообразил он.
— Была бы у меня сестра, а не брат, куда бы проще мне было жить, — сказал он.
— Был бы у меня брат… — вздохнула Марлен. — Хотя бы такой, как ты.
— И что бы ты с ним делала?
— Хотя бы выпивала…
— Ну тогда я подружка, — согласился Урбино.
— Еще по последней — и спать! — решительно постановила Марлен.
И дальше он не понял, что произошло. Не понял или не помнил?
— Это всего лишь моя вариация… увертюра… вариация на тему увертюры к «Волшебной флейте»… нет, Моцарт — это только конфетки… шоколадка с портретом… а вот это теперь моя флейта… я всего лишь исполнительница…
— Ты виртуоз! — вскричал восторженный
И он таки упал на колени от одного лишь легкого нажатия ее пальца.
— Ну а теперь Вагнер! Какую увертюру исполнишь ты? Давай «Золото Рейна»… нет, лучше… «Кольцо Нибелунга»… Ой! Да вот так!
— Слушай, зачем ты его бреешь?
— Чтобы ты видел мое тату… Сейчас моя очередь: «Валькирия»!!
И она надела свое тату ему на глаза.
И он уже ничего не видел — он тонул.
Чрево, когда-то породившее его, насильно поглощало его теперь.
Это было нечто равное и обратное рождению, память о котором, выходит, была запрятана так глубоко и невспоминаемо, что только так и можно было до нее добраться. «Мама, роди меня обратно!» — какая не детская на самом деле, оказывается, шутка! Надо было совсем умалиться, умалишиться, омладениться… нет, еще мельче (что крупнее, микроб или сперматозоид?)… чтобы оказаться наконец поглощенным, проглоченным любовью!
— Ну а теперь «Гибель богов»! — кричала обезумевшая Марлен. — Вместе!!!
Сначала стихли струнные, потом и духовые задохнулись, остались одни литавры.
Урбино заблудился, он запутался в этих кулисах, он раздвигал эти шторы и занавесы — это был театр, в котором только что потушили пожар.
— Как это цыгане в ресторанах поют? — расслабленно бормотал он. — «Поцелуй меня, потом я тебя, потом вместе мы поцелуемся»… О чем это они? Неужели об этом?
— А ты и не знал? О чем же еще?! — низким, цыганским голосом сказала Марлен.
Она нападала, но получалось, она ему льстила.
— Теперь я понимаю, как ты действуешь на баб, что они от тебя отвязаться не могут. Ты всегда делаешь вид, что ты ни при чем, что это все они сами. Вот они и пропадают, бедные…
И тут же ощерится и укусит:
— Ты девушка, Урбино!
— Почему это я девушка? — раздувался он.
— Потому, что ты будишь в них мужчину. Ты вампир! Ты высасываешь энергию их желаний. Это как раз то, что положено делать девицам, а не мужикам.
Он не хотел себе в этом признаться, но с Марлен ему было и легче и проще. Но он не мог даже себе сказать, что и. лучше. Чувство вины перед Лили переплелось с ревностью и стало настолько сильным, что он уже одинаково страстно хотел, чтобы она поскорее вернулась и не возвращалась никогда.
— Тебе не кажется, что это уже кровосмешение?
— Это с Лили-то? С этой медузой??
Ему расхотелось продолжать разговор в таком тоне.
— Нет, со мною, с братом.
— А ты находчив… Нет, с братом я еще не пробовала. Иди ко мне скорей!
— Ты моя Горгона… — захлебнулся брат.
— Братишка… — ласкала его Марлен. — Что, с сестричками захотелось? С обеими? А с двумя вместе не хочешь??
Ужас охватил Урбино при одной мысли о возвращении Лили.
— Что, испугался? Пошли проветримся.
Все представилось ему другим: воздух иначе щекотал ноздри, песок иначе касался ступней…
— Что, опять не понимаешь, куда попал? А ты поднимись на мачту!
— С каких это дров я на нее вдруг полезу?
— А, как на меня… Взгляни-взгляни! оттуда хорошо видно…
Лезть наверх оказалось и долго и трудно: веревочная лестница (как бы это было в кроссворде?., может быть, ванты?) шаталась и нестерпимо жестоко впивалась в босые ступни. И вниз стало боязно смотреть. Но спускаться было уже поздно.
Однако подняться стоило: он действительно увидел все иначе. Это был другой остров — остров МАРЛЕН.
Он был вытянут, как устрица. Две гряды дюн, как створки, как те самые губы… Лесок был как лобок. Вокруг до горизонта простиралось лоно всей жизни — море. И он сам на мачте, как Он был вытянут, как устрица. Две гряды дюн, как створки, как те самые губы… Лесок был как лобок. Вокруг до горизонта простиралось лоно всей жизни — море. И он сам на мачте, как кол, воткнутый в это лоно…
В мозгу плескались два-три литра того же моря, но еще мезозойской эры. В них заплыла рыбка одной мысли и била хвостиком. «Лобок, рыбка… — Его охватила тоска по Лили. — Всё, я попал… Я попал в pussy//пуссю…» [37] — таким ему привиделся теперь пейзаж острова.
Одновременно
ему хотелось поскорее спуститься вниз и отомстить этой сучке Марлен, разлучившей его с Лили, так коварно подсунув ей (он теперь стал убежден в этом, наблюдая сверху безбрежно штилевую гладь) ложную радиограмму о приближающемся тайфуне. Ему страстно захотелось отомстить ей, то есть отыметь ее грубо, насильно, сзади, как сучку. Но спуститься оказалось еще труднее, чем подняться.37
Pussy — котенок и «лоно». Как в филологии называется, когда словарное слово и сленговое оказываются омонимами? (англ.) (Прим. пер.)
Господи! Что же это я натворил?!
— Ну, видел?..
И вместо того чтобы исполнить столь грубое намерение, он столь же грубо оттолкнул Марлен, так, что она упала на песок и заскулила, как собачонка.
Он заперся у себя в каюте и не открывал.
Да, ни разу в жизни не попадал в такой степени в п…переплет! Стоило только найти необитаемый остров, чтобы он оказался настолько им же перенаселенным: это же надо, повсюду экспортировать свои Бермуды!
Выразил он это как умел…