Преодоление
Шрифт:
— Да… боевой, видать, мужик был покойный. Много наград осталось… И не старый еще!
— А мы не от старости умираем: ооколки в нас старые сидят. Иннокентий был человек — каких поискать! С войны его знаю. Все тащил меня к себе, на Черное море, а дела обернулись так, что я его сюда, на Волгу, привез. В сорок седьмом еще… Много всякого пережитого было. Хлебнули и горького и соленого, спотыкались и даже падали, но все же устояли на ногах. Даже те, у кого их не было…
— А вы сами как попали сюда? — поинтересовался Карцев.
— Долго рассказывать… — вздохнул Леонид Нилыч. — Давай, коллега, помянем дружка моего. Любил он море, а лежать
Выпили медленно, не чокаясь. Леонид Нилыч кашлянул, бросил тяжелые руки на столешницу.
— Вы что же, вместе с Иннокентием воевали? — не отступал Карцев. Очень уж не хотелось ему уходить из шумного общества, расставаться с этим новым симпатичным знакомым. Тошно было от одной мысли об ожидающем тоскливом одиночестве, от темного чувства неустроенности, которое особенно тяжело давило его по вечерам.
Леонид Нилыч помолчал, затем сказал:
— Не место здесь, коллега, для тризны, разговоров. Пойдем отсюда. На Волгу пойдем, что ли, ежели есть время.
Они оставили «Море Лаптевых» и пошлепали по жидкой грязи вниз к берегу. Покойный Смурыга не выходил из головы Карцева. Особенно его лицо: напряженное, озабоченное, как у живого человека, который вдруг вспомнил, что не успел завершить какое-то очень важное дело, да так и застыл в этот миг.
Вечер выдался непогожий, ветреный: прощальный вечер уходящей осени. Безотрадная, смутная пора в природе. Волга уже перестала сопротивляться, сонная и скучная, коченела постепенно в предчувствии часа, когда надолго схватит ее ледяной паралич. Кругом мрак и неуют, как в заброшенном доме с выбитыми окнами. Издали, из кипящего электроогнями жерла Жигулей, вырывались свинцовые тучи, и студеный ветер, подталкивая, катил их вниз над шершавой гладью воды или швырял леденящим сквозняком по пустынным голым берегам.
Показав на штабель бревен, кисло пахнущих лыком, Леонид Нилыч спросил:
— Присягаем?
Карцев согласно кивнул, сел, молча закурил.
У борта баржи, не уведенной на зиму в затон, глухо бормотала густая сальная вода. Ветви столетних осокорей, корявых и опухших, тревожно скрипели в темной вышине. Тускло мерцали в овраге окна обреченных на снос хибар. От всего этого на Карцева веяло чем-то безрадостным, до тошноты тоскливым, и он уже сожалел, что потащился на унылый берег, и, пожалуй, готов был встать и уйти, но в это время Леонид Нилыч заговорил:
— Характер у меня после контузии стал очень тяжелым. Относились ко мне сносно, никто не обижал, а казалось, каждый только и живет тем, чтоб меня ущемить. Особенно те, кто не нюхал пороху. На них я смотрел полупрезрительно, как на неполноценных людей. Более всего корежило меня то, что жилья не дают. Ведь не на западе жил, а в Перми, где ни одна фашистская бомба не упала!
Тут-то и принялся Смурыга слать мне раз за разом письма. Приезжай, мол, к нам, народ у нас другой, тертый, и дело найдется по душе. Я подумал: «Диплом механика у меня в кармане, махну к Смурыге. Не пойдет жизнь — в другое место уеду. Чего мне терять? Земля там излетанная мною вдоль и поперек, да и друзей найду немало: застряли после госпиталей. И то сказать, куда уйдет вояка от мест, политых кровью! Кто-кто, а фронтовики пропасть друг другу не дадут».
Разругался напоследок со всеми и двинул в Крым. Трясусь на местном автобусе — замордованной трехтонке. Места знакомые. Вдали море показалось,
слева горы. Глянул на склон — мать честная! — мой самолет лежит. Еще с войны остался, сереет на лысом окате горы. Как прилепил я его туда четвертого мая сорок четвертого года, так и лежит. Проклятая зенитка подловила меня тогда. И где? Над самым морем, в полной, можно сказать, безопасности. Помню, как жигануло по кабине, а дальше — небель унд финстернис, мрак и туман, как говорят немцы. За каким чертом понесло меня в горы, как угораздило пришпилить там самолет — не знаю, хоть убей!Четыре года прошло с тех пор. Еду я и поглядываю на своего горбатого ИЛа, а сердце дерг–дерг! Разные мысли заходили в голове.
— Как же вы, раненный, и слезли с верхотуры? С той горы? — спросил Карцев.
— Морячки сняли, десантники, очухался суток через трое в лазарете. А там и война в Крыму кончилась. Приехал мой командир полка и говорит:
«Спасибо скажи горе, что спасла тебя. Да, да!
Горы имеют свойство присасывать пролетающие мимо предметы. Не веришь — проверь в следующий раз».
Присасывание я больше не проверял, зато в палате стали меня звать с тех пор «присосанным».
Лежали со мной одни «тяжелые»: у кого руки, у кого ноги нет, тот чурбаном лежит, замурованный в гипсе, а другой и ходит, но так, что лучше б уж лежал… На дворе весна, солнце стегает, в окнах ни единого стекла, а дух в палате — хоть святых выноси. Гниет люд морской. Приуныли братишки.
В это время и появился среди нас Смурыга со своим репертуаром:
«Чего носы повесили, братва? Не тушуйся! Со временем все придет в норму, а нормы на хлеб и на прочее уйдут в область преданий. Подремонтируемся и заживем. Народ о нас не забудет!»
«Где уж тебя забыть!» — отзывался разведчик Сильвестр Банов. Язвительный был и юркий, как ртуть.
«Нытик паршивый! — орал на него Смурыга. — Мерещатся тебе всякие страсти–мордасти! Ну что с того, если у некоторых рук-ног не хватает? Без них проживут».
«Без рук–ног, может, и проживут, а попробуй вот… Эхма!»
И Сильвестр отворачивался к стенке.
В эти минуты Смурыга просто бесил меня. Ну, был бы он из тех, думал я, у кого языки — ботала, чешут о чем угодно, лишь бы платили да литерный паек подбрасывали, а то ведь сам хлебнул слава богу! Не иначе, как у него совсем мозги набекрень съехали. Такое бывает при тяжелой контузии. Одурел человек до того, что сам своей болтовне не верит.
«Заткнись ты со своими политинформациями!» — кричали на него товарищи, но он не сдавался, доказывал, спорил. Тьфу ты, пропасть! Высох, как коряга прокаленная, мается без сна, правый глаз подмаргивает, плечо дрыгается.
«Какой он сейчас, Смурыга? — думал я, проезжая мимо своего старика — ИЛа. — Или тот же Сильвестр Банов?» Он больше других изводил и разыгрывал Смурыгу.
«Лично меня, — заявлял он, — вопрос о женитьбе не трогает».
«Вот именно…» — подковыривали мы его мрачно.
«Женюсь запросто», — бодрился Банов.
«Т–ты?» — таращился на него Смурыга.
«А что? Найду бабенку, которая перебесилась, и заживу кум королю! А вот тебе, Смурыга, — хана. Ну какая умная выйдет за тебя?»
«Выйдет…» — отмахивался тот.
«Дура, может, и выйдет, да и та сбежит. Радость смотреть, как ты вечно дергаешься да чешешься. А то и похлеще: пойдешь с женой по улице и айда подмаргивать всем бабам направо и налево. Да какая порядочная вытерпит такое! Нет, Смурыга, не я, а ты обречен на безбрачие до гроба…»