Премьера без репетиций
Шрифт:
Отец и сын были одеты, причесаны.
– Когда мы вышли, банщика не было!..
– Понял! – Младший кивнул.
Они медленно пошли к лагерю. Когда отец и сын отошли достаточно далеко, заросли высокой травы зашевелились, и из них вышел невысокий плотный человек с широким лицом. Это был Кравец. Он шел к пану командиру с весьма спешным вопросом. Но успел заметить самое начало быстрой драмы. А увидев, счел за благо спрятаться. Так он услышал и весь разговор отца с сыном.
Кравец подошел к болоту. Посмотрел на трясину. Потом повернулся и задумчиво поглядел в ту сторону, где скрылись Барковские.
– Любопытно, – пробормотал он едва слышно и поспешил пойти в другую сторону. Неотложные дела
Живунь
Давно такой осени не было. Дни теплые, дожди идут редко. Хотя по ночам подмораживает, трудно поверить, что совсем скоро наступят холода и долгие, тяжелые, как сырой снег, ночи. Как поверить? Солнце светит, забыв про то, что время тепла уже кончилось. Воздух по-летнему мягкий и ласковый, а деревья, казалось, и не собирались терять листву, а внезапно расцвели, перепутав осень с весною. В такие дни каждый, даже самый хмурый человек хоть чуть-чуть, но ощущает себя в душе художником.
Сам же художник мрачнел. Природа, бесспорно, радовала его. Но мучило то, что за эти несколько дней ничего, ну совершенно ничего не было сделано.
А начиналось прекрасно. Тетка Килина все хлопотала, расспрашивала и кормила. Своих детей у нее не было, но добрая половина деревни называла ее бабушкой. Бабы приходили к ней посоветоваться, поделиться, а то и поплакаться. Заглядывали к ней и мужики. По своим делам – что-то одолжить или похмелиться.
С появлением Алексея визитов стало больше. А как стало известно, что он рад будет за умеренную плату выполнять заказы, к нему стали приносить старые фотографии, с которых он делал цветные портреты. Понесли и потрескавшиеся иконки – подновить. Порой собиралось несколько человек у Килины в хате или на дворе – смотря где работал, – садились чуть в сторонке, чтобы не мешать, и вполголоса разговаривали о том о сем, поглядывая, как это у него ладно все получается.
Заходил Паисий, полюбопытствовал, снова к себе пригласил. Но потом его, как учителя, в город вызвали. Несколько раз был Алфим-скорняк, смотрел, спрашивал. Заходила и Василина… То от Филиппа дичь принесет, то какие-то травки вместе с теткой настаивает – вместо лекарств.
В общем, многие соседи успели заглянуть к Килине за эти дни. Но дело стояло все на том же месте. О банде никто ничего не знал. Или делали вид, что не знают. Когда Алексей вскользь упоминал о чем-то близком к этой теме, и его приятели детства, и их родичи, охочие до разговоров, примолкали, отвечали нехотя, с огромным нежеланием, ссылаясь на то, что чем больше говоришь – тем легче накликать беду. Алексей чувствовал, что дальше расспрашивать действительно нельзя: вовсе разговор прервется. И вновь начинались воспоминания детства, пересуды, переряды, рассказы: у кого, как, что сложилось и что не сложилось и, как водится, о политике. Здесь Алексей старался уйти от ответов. Играл роль человека, который властями не слишком интересуется.
Не вышел на него за эти дни и связной. Алексей добросовестно носил на шее вместе с крестиком ключ. И дужка его всегда чуть выглядывала из выреза воротника. На это многие обращали внимание, удивленно спрашивая, что за вера такая новая появилась. Алексей отшучивался: мол, хочу к этому ключу дом себе подобрать, а вера тут ни при чем.
Наконец он убедил себя, что мысль, мелькнувшая у него в первый день, – единственно правильная. Человеком Астахова, который мог помочь или хотя бы сообщить что-нибудь конкретное, был Аким. «Дух болот» каким-то образом прознал это и уничтожил его. Значит, связи с Астаховым нет. Когда она появится – неизвестно.
Конечно, можно и
вовсе ничего не делать. Кормежка здесь по сравнению с городом – слава богу… Приработком он себя обеспечит. Погода прекрасная. Никто не может обвинить или упрекнуть в том, что он просто бездельничает, отказываясь выполнять задание.Никто. Кроме него самого…
Потом прошел слух, что русские с «болотным духом» столкнулись, своих много потеряли, а тот ушел, в болоте растворился. Это окончательно утвердило решение Алексея действовать самому. Конечно, работать в одиночку без дополнительных инструкций, без связи опасно. Даже на первый взгляд бессмысленно. Но надо попробовать выполнить задание. А как он свяжется с Минском – время подскажет. Раз так – надо действовать.
В этот день Алексей встал по-деревенски рано – солнце еще висело низко над землей, как далекая лучина, не давая тепла, а лишь освещая белую паутину холодной росы, окутавшую траву.
Алексей запомнил слова Астахова, что где-то рядом должен быть осведомитель банды. На этом-то и можно сыграть. Но для этого самому надо вычислить, кто же связан в Живуни с болотом. Впрочем, есть и другой путь – пусть поползет слушок про него по деревне.
Вчера на сон грядущий Алексей попытался обозначить круг тех, кто может «дружить» с «духом». Угадать, понятно, не угадаешь, хитер. Скорей всего он где-то среди тех, кто побогаче. К ним в первую очередь надо идти. Первым он пошел к Тодору. Тот ему второго дня свою карточку принес. Да еще с его сыном Тимошкой они в детстве знались. Тодор и тогда по местным понятиям был крепкий хозяин, а сейчас…
Дом Тодора с высокой запесощницей, как по-местному называли сильно выступающую спереди хаты застреху крыши, стоял почти в середине деревни, спрятавшись за пожелтевшим садом.
Хозяин был дома. Он что-то писал, поминутно слюнявя карандаш, неуютно сидевший в больших пальцах. Алексей поздоровался.
– Здоров… – Тодор спрятал бумажку за божницу, подошел, протянул тяжелую руку. – Проходи, гостем будешь.
– Спасибо. Я вот работу принес. – Алексей подал написанный акварелью портрет.
– Ну-ка… – Тодор подошел к окну, разглядывая. – А что? Похож! Ей-богу, похож… Это ж надо… Да ты садись, садись. Я зараз, мигом.
Он вышел в другую комнатенку, грузно ступал по домотканым полосатым половикам. Вернулся скоро, держа в одной руке миску с яблоками, а в другой – початую бутылку с мутноватой жидкостью и пару лафитников зеленоватого стекла:
– Обмыть треба!
Алексей пригубил. Тодор одним махом влил самогон в заросший сизым волосом рот, похрустел яблоком.
– Чего в город не поедешь? Деньгу, чай, поболе этой зашибал бы.
– Здесь поспокойнее, случись чего.
Тодор испытующе глянул на него из-под кустистых бровей:
– Не уверен, стало быть, в новой власти?
Алексей только пожал плечами, не отвечая.
– М-да… – крякнул Тодор и снова потянулся к бутылке. – Вот и я… – недоговорив, он махнул рукой и выпил, не дожидаясь Алексея. – Про колхозы слыхал?
– Приходилось.
– М-да-а… Люди говорят, и у нас будет этот самый колхоз. Оно, может, и хорошо, а с другого боку – оно тоже… – Тодор покрутил в воздухе рукой и снова налил. – Раньше-то оно, как теперь кажется, все попроще вроде було, понятнее…
Поговорили немного о том, как было раньше. Сошлись на том, что и тогда все было не так уж, чтобы…
– А ты-то, я слыхал, сюды с немецкой стороны прибег? – навалился грудью на стол прихмелевший Тодор, приближая лицо к Алексею. – Болтался, стало быть, как это самое в проруби, промеж тех и этих… М-да… Все повидал. Вот и скажи, немец, он что?
– В каком смысле?
– А в этом… Жить при ем как?
«Нет, он не пьян, – заключил наблюдавший за ним Алексей, – хитрит, выпытывает что-то».