Прелюдия: Империя
Шрифт:
В деревне тридцать два крестьянских двора. Десять из них граждане, остальные смерды. Больше семей в ней быть уже не может: все одобренные Храмом наделы заняты. В ней двенадцать часовен, по одной для каждого из Победителей. Каждый из граждан поставил по часовне рядом со своим двором, а смерды в складчину две оставшихся. В часовнях монахи служат и учат детей. Каждый двор это либо один большой дом либо два-три дома поменьше, кухня, которая делается отдельной, несколько сараев и хлевов для скотины и обязательно банька. Надел не всегда лежит рядом с домом, но не более чем в версте от него. Во дворе живет одна большая крестьянская семья. Чаще всего это нынешний хозяин надела, его родители, жена, дети, брат, выполняющий роль запасного хозяина, незамужние сестры. Если хозяин умрет,
Наделы примерно равны по площади, нарезаны с таким расчетом, чтобы их могла обработать одна большая семья. Земля принадлежит этой семье, а семья — своей земле. Такой союз считается неразрывным, и никакое взыскание не может быть обращено на надел крестьянина и на его дом. Обработка земли руками наймитов или рабов считается жутким святотатством. Крестьянское дело благородное, а землю нельзя насиловать. В этой деревне наделы непрерывно возделываются уже около трех веков, поэтому земля на них тучная, плодоносная и прекрасно ухоженная. Если семья временно слабеет из-за недостатка рабочих рук, считается правильным засаживать лишь часть надела, не снижая качества работ, а на остальной земле уничтожать лишь злокачественные сорняки. В крайнем случае можно попросить помощи у друзей-крестьян и поделиться с ними затем плодами земли.
Семейство Ликаринов старших считалось одним из зажиточнейших в окрестных деревнях. Уже несколько поколений в семье у них хватало рабочих рук, они удачно благословились на возделывание лекарственных трав и пряностей, которые стоили намного больше, чем обычные крестьянские продукты. Кормились они плодами своих собственных полей, иначе было бы неприлично, а вот продавали отнюдь не рис, капусту или пшеницу. Естественно, что часовня рядом с их двором была посвящена Иклиту Целителю.
С крестьян-граждан сюзерен в принципе не брал никаких поборов, поскольку они были обязаны военной службой (часто заменявшейся повинностями, но без превышения 50 дней в году и без того, чтобы это стало прецедентом). Но по традиции на них распространялись налоговые и фискальные привилегии сюзерена, а за это они добровольно платили ему натуральные либо денежные взносы за защиту.
Смерды каждый год вносили фиксированный натуральный платеж и платежи за защиту. Военной службой они обязаны не были, но тридцать дней в году должны были по приказу сюзерена отбывать повинности. Их дворы обычно были победнее, но тоже отнюдь не нищие: ведь у них действовали те же правила неприкосновенности надела.
Сегодня утром Банжасса, молодая жена наследника Сина Ликарина, пораньше куда-то сбежала. В принципе подоить коров и коз могла и служанка (семья была настолько благополучна, что имела служанку и слугу, а также раба и рабыню), это не столь благородная работа. Но свекровь Диртусса была крайне недовольна поведением молодой невестки. Она шпыняла служанку, слугу и раба так, что слуга даже пригрозил уйти. Конечно, старушку-рабыню Чимор, бывшую кормилицу своего свекра, она задеть даже словами не могла, но и, проходя мимо нее, тоже фыркала. Та смотрела на нее своим желтым узкоглазым лицом чистокровной шжи и ехидно улыбалась, все понимая и предвкушая моральную победу в скором будущем.
Когда ближе к завтраку Банжасса вернулась, свекровь, не говоря ни слова, стукнула ее палкой и стала костерить:
— Из-за тебя, лентяйка, завтрак как следует не готов! Хозяин и муж твой должны будут идти работать полуголодные! Служанка за тебя коров доила, пироги подгорели, рис еще не доварен!
Конечно, в основном в этом была виновата сама свекровь, которая вместо приготовления завтрака занималась руганью
и поисками невестки, посмевшей без спросу куда-то отлучиться. И вдруг свекровь остолбенела. Невестка выпрямилась и внешне спокойно сказала:— Мать мужа моего, придется тебе теперь грех замаливать. Завтра утром мы с мужем будем знакомить с участком мое чрево.
— Что же ты мне сразу не сказала? — обреченно промолвила Диртусса, палка у нее сама вывалилась из рук. Ударить беременную наследником невестку было тяжким грехом.
— А ты мне не дала ни слова вымолвить, — ехидно ответила Банжасса, уже успевшая возненавидеть свекровь.
Диртусса вдруг запричитала и заплакала:
— Доченька моя, счастье-то какое! Завтра я тебя переведу в большой дом к деду и бабке, носи нашего наследника и роди нам богатыря! А я сегодня же вечером пойду грех замаливать, и у внука моего прощения попрошу, как только вы его с землей познакомите.
Согласно обычаям, положение беременной невестки резко менялось: теперь обижать ее значило обижать будущего хозяина, ведь ребенок все чувствует и воспринимает с момента зажигания в нем души, еще в утробе матери. А, родив трех сыновей, она даже формально становилась равной своей свекрови, как полностью выполнившая свой долг жены. Правда, мужу теперь предстояло поститься: сношения с беременными (даже с рабынями) дозволялись в строго определенных случаях. Один из них должен был произойти завтра: муж брал свою жену на восходе солнца на земле своего участка, и при этом сообщал наследнику, что теперь он зачат не только отцом и матерью, но и их землей. После этого считалось, что сын (если это сын) будущий полноправный хозяин земли, а она, соответственно, его хозяйка. Такой же обряд повторялся при каждой беременности, пока не рождался второй сын. Для третьего он уже был необязателен.
Банжасса заметила, что у нее-то свекровь прощения просить не собирается, но не захотела ввязываться в дрязги, чтобы это не отразилось вредно на ее будущем сыне или дочери. А услышавший все это муж подхватил жену на руки и закружил ее по двору в своих могучих объятьях. Мужчины семьи Ликаринов силой отнюдь не были обделены. Они выглядели почти квадратными из-за невысокого роста, широких плечей и бедер, руки и ноги у них были большие и чуть кривоватые, что только увеличивало впечатление силы, волосы и глаза черные. В качестве оружия они использовали палицы.
— Син, дорогой, отпусти, совсем закружишь! — формально попросила невестка, которой все это нравилось.
— Закружу, и завтра утром зацелую до полусмерти, чтобы сын мой знал, как я тебя и его люблю! — закричал Син.
Любопытные соседи не имели права без спросу зайти во двор, но заборы отнюдь не были сплошными, они скорее были символической оградой территории и защитой от мародерства соседских кур и свиней. Все начали поздравлять Сина и Банжассу и желали им получить богатыря или в крайнем случае красавицу, которая привлекла бы прекрасного зятя в их семью.
— Богатырь будет! — закричал отец Сина, Крон. — В нашем роду никогда надел зятю не передавали.
Пир устраивать по такому поводу не было принято, но ведерко сладкого вина Крон выставил соседям. С сегодняшнего дня Банжасса официально становилась полноправной женой и матерью наследника, не говоря уже о многих других почестях и привилегиях беременным, принятым в старкском обществе.
Наутро муж с женой при первых проблесках зари отправилась на свой надел, где муж вчера любовно обработал делянку, помолились, а при первых лучах солнца сбросили одежды и крепко-крепко обняли друг друга на свежеобработанной земле, воскликнув:
— Земля, мы принесли тебе будущего хозяина, а ты, дитя наше, прими себе в душу свою землю!
В этой семье была своя собственная молитва для обряда представления земле. Ее создал Крон Старший, старший брат прапрадеда Сина, который в детстве неудачно упал, получил горб и ушел в монахи. Выучившись, он вернулся в родной дом, служил в часовне, помогал родным и слагал песни. В его честь назвали Крона, отца Сина. Эту молитву одобрили в Монастыре, и теперь, как и полагалось, муж с женой запели ее среди жарких объятий.