Прекрасные тела
Шрифт:
Но Мира молчала, только механически кивая головой. Она махнула рукой, словно говоря: «Уходи». Ее молчание и слабость испугали Нину. Может, это еще один признак близкой смерти — отказ от еды? Во всяком случае в брошюре он значился. Она стала просить маму:
— Пожалуйста, хотя бы попробуй.
Они так много шутили — даже в те первые месяцы, когда маме уже предрекали скорую смерть. Даже тогда ее мама хихикала, смеялась: «Попробую, попробую…», а потом съедала больше, чем можно было ожидать. Но не сейчас, не сегодня. Нине вдруг показалось, что она слишком рискует, отправляясь на вечеринку в честь Клер. А что если мама умрет, когда Нины не будет дома?
Нина решила не уходить из дому, пока Мира хотя бы немного не поест. Она приготовила ее любимую солонину. Острый чесночный аромат
— Что может быть лучше? — часто приговаривала Мира.
Она сама любила готовить солонину, отказываясь от «низкокалорийного и несоленого» ради настоящей еды.
— Весь смысл в том, чтобы мясо было сочным.
Нина посмотрела на солонину: действительно, розовая и сочная. Она почувствовала, что у нее у самой слюнки текут… Нина устала от этих дурацких диетических коктейлей, но результат ее устраивал. Вот и сегодня утром ей удалось влезть в брюки, которые еще на прошлой неделе отказывались на ней застегиваться. Нина вскочила, подпрыгнула, джинсы сели, как влитые… правда, это были джинсы четырнадцатого, а не двенадцатого размера. М-да, джинсы сидели, пожалуй, слишком плотно, и все-таки она могла в них пойти. Как здорово — она худеет, действительно худеет… Самое страстное желание Нины оставалось неизменным: «Господи, пусть меня будет как можно меньше».
Итак, она не собирается есть шоколадный торт — он предназначен для других женщин. Нина же будет просто вдыхать аромат. Она получит свое удовольствие, глядя, как подруги наслаждаются воздушным десертом. (Ни грана муки. Весь секрет — в яичных белках, их целая куча). С тех пор, как она села на эту свою последнюю диету, вся ее радость свелась к наблюдению за тем, как едят другие: она подавала роскошное угощение медсестрам, волонтерам из хосписа, социальным работникам, всей бригаде по обслуживанию Миры Московиц. Все они усаживались за обеденный стол с пластиковой столешницей, которую Нина камуфлировала изысканной скатертью ручной работы, и в радостном ошеломлении съедали Нинины эпикурейские сюрпризы.
Для немногочисленных посетителей Миры Нина делала то же самое: подавала напитки в хрустальных бокалах, готовила сочные рагу, мясное ассорти. По мере того как погода становилась более холодной, а Мира — более хрупкой, Нина стала кормить гостей с такой широтой, с такой сердечностью, что невозможно было не вспомнить об одесских корнях этой семьи. Теперь Нина даже пекла черный хлеб, чтобы утолить тоску матери по пумперникелям — жестковатым хлебцам, которые она ела в детстве.
Со всеми этими пиршествами атмосфера в квартире «21 L» приобрела почти праздничный характер, что, безусловно, радовало Нину. Мира тоже от души веселилась (хотя уже никого не узнавала и даже Нину иногда принимала за своюмать).
— Устрой вечеринку, — хохоча, предлагала старушка, — пускай все приходят.
И только ночью, в одиночестве лежа в своей крохотной комнатке, Нина слышала тяжелую поступь приближающейся смерти. Ей приходилось спать с бэби-монитором — специальной системой акустического контроля, связывавшей комнату Миры с комнатой Нины, чтобы она могла услышать, когда матери потребуется помощь. Мира дышала ровно, но сам звук ее дыхания, ставший постоянным фоном Нининого ночного существования, делал связь между матерью и дочерью уж слишком крепкой. Это была своего рода слуховая пуповина, только сейчас Нина и Мира поменялись ролями. Казалось, мать и дочь дышат синхронно. Однажды ночью Нина в ужасе села на кровати, едва не задохнувшись. Может быть, когда умрет мама, умрет и она? Это казалось вполне реальным.
Той ночью случилась странная вещь, отбросившая Нину в прошлое, во времена ее ранней юности, тоже проходившей в этой комнате. Не в силах уснуть, Нина открыла дневник, который так долго держала запертым в своем старом письменном столе. Она стала вглядываться в записи, сделанные синими чернилами, с таким любопытством и таким непреодолимым интересом, как будто читала интимный, абсолютно откровенный дневник какой-то незнакомой шестнадцатилетней
девочки.Тетрадь в розовой ледериновой обложке была закрыта на замок (к счастью, крошечный ключик от него нашелся). Дневник начинался с предупреждения: «Наказание за Чтение Этого — Смерть. Я не шучу. Нина Московиц».
Перечитывая и пытаясь расшифровать свой дневник, Нина испытала тревожное чувство узнавания. Под звуки ровного дыхания Миры, транслируемого бэби-монитором, Нина с растущей горечью читала о любовной неудаче, постигшей ее двадцать лет назад. Предмет ее тогдашних воздыханий носил значимое имя — Гордон Голд. [27] У него была абсолютно нетипичная для этого района внешность: блондин, он казался каким-то северным богом среди темноголовой популяции «Объединенного проекта». Он жил в башне «В», прямо напротив Нины, и та постоянно смотрела на него: подняв шторы на окне, он демонстрировал свое юное, совершенное тело в облаке золотистого пушка. Нина не пользовалась биноклем: она не хотела рассматривать Гордона во всех деталях или с более близкого расстояния. Образ златоволосого мальчика, ритмично поднимавшегося и опускавшегося в оконном проеме, в достаточной степени удовлетворял эстетические потребности юной Нины.
27
Gold — золотой (англ.).
Дневник фиксировал ее вожделение к нему, ее жгучее желание прикоснуться к его золотому торсу. Эта подробность не была записана в дневнике, но сейчас Нина вспомнила, как однажды летней ночью в припадке сексуального безумия она тоже вскочила на подоконник и задрала топ своей пижамы. Впоследствии она убедила себя, что свет в ее комнате был погашен, а потому Гордон вряд ли… Но ее сердце бешено колотилось, когда она представляла себе, чтоон мог увидеть: белое сияние ее грудей, показанное ему и шоссе, раскинувшемуся внизу.
И все-таки, кто знает, какие эротические ионы кружились в воздухе между двумя башнями белого кирпича? В дневнике было отмечено, что на следующий день после того событияНина случайно увидела Гордона Голда, пересекающего подстриженный четырехугольный газон межу башнями, и их глаза встретились. Гордон вспыхнул и отвел глаза. Чуть позже он подошел к ней, сказал, что недавно купил спортивный автомобиль, и предложил поехать с ним на пляж.
Для шестнадцатилетней Нины это предложение было не менее экзотичным, чем полет на Ривьеру. Через пару часов с газовым шарфом на голове, в платье, скрывавшем скромный раздельный купальник (перешитый из бикини), она уже сидела рядом с Гордоном Голдом в его красном «MG». С откинутым верхом, с включенным на всю катушку радиоприемником, они промчались по нескольким хайвэям и по тротуару подъехали к довольно унылому участку залива, известному как Орчард-Бич. Здесь море, побежденное городом, захватывающим все новые и новые рубежи, покорно плескалось о тела многих тысяч купальщиков, большая часть которых шлепала по воде у берега, не решаясь погрузиться целиком в подозрительные на вид волны. Картина была запоминающаяся: в некоторых местах Нина видела только человеческую плоть и никакой воды. Когда они с Гордоном приблизились к морю, то словно бы примкнули ко всему человечеству в буквальном, материальном смысле — как индусы, вступающие в воды Ганга. В дневнике Нина написала: «Гордон ввел меня в море человечности».
Потом Гордон припарковал машину в кинотеатре под открытым небом для автомобилистов. Это заведение было под стать пляжу Орчард-Бич: автомобильная пробка, скопившаяся перед киноэкраном. В машине Гордон начал целовать и обнимать Нину; она почувствовала, что у нее в трусиках еще остался песок. Он приспустил свои плавки и положил ее руку на свой член. Нина захихикала: он был такой твердый, как некое телесное продолжение машины, человеческий рычаг переключения скоростей. Потом Гордон навалился на нее, и, когда его рука стала проникать к ней в трусики, она поняла, что он собирается войти в нее, не заботясь о ее девственности и не обращая внимания на грязь, оставшуюся после купания.