Прекрасное изгнание
Шрифт:
Я бывала в местах, которые ощущались как дом. Квартира моей подруги Кейт в Бруклине — там было полно хаоса и света. Ее мама-художница разрешала рисовать на стенах в спальне. А мне даже постер повесить не позволяли.
— Мне очень нравится подоконник, — сказала я, потому что это было правдой. Я выскользнула из маминых объятий — не могла одновременно нести свою обиду и ее боль. Перешла к лавке у окна, обитой той же розовой тканью с цветами, что и постель.
Я хотела залить комнату яркими красками. Чем ярче — тем лучше. Но хотя бы окно осталось.
Я прислонилась к подушкам,
Мама подошла ко мне, тоже уставившись в парк, будто и сама хотела найти там свободу. Но она теперь почти не выходила на улицу. Будто это причиняло боль.
Иногда мне казалось, что она тает на глазах, становится призраком, которого я могу видеть лишь в редкие моменты.
Ее пальцы мягко перебирали мои волосы — они постоянно меняли цвет, в зависимости от света. В основном они были светло-каштановыми с блеском золота, но иногда в них вспыхивали рыжие искры. Мама называла их волшебными.
— Скучно, да? — спросила она.
Я удивленно подняла брови, глядя на нее.
Мамины губы чуть тронула улыбка:
— Можешь быть честной. Ни единого настоящего цвета. А моя девочка — это радуги.
В груди сжалось. Вдруг захотелось плакать. Не потому что грустно, а потому что я вспомнила, как это — чувствовать, что мама меня видит. Что она на моей стороне.
— Я что-нибудь пролью, и папа разозлится, — пробормотала я.
Мама поджала губы.
— Знаешь что? Думаю, пора внести кое-какие изменения. Я видела в магазине неподалеку радужное одеяло. Купим его и подушки. Думаю, с цветочными шторами и сиденьем у окна будет отлично смотреться.
— Правда? — спросила я, в голос просочилась надежда. Мама почти никогда не шла против воли папы.
Ее бледно-зеленые глаза, такие же, как у меня, вспыхнули — словно в них проснулась жизнь. И немного борьбы.
— Думаю, нам стоит нарисовать радугу на стене. Над кроватью.
У меня отвисла челюсть.
— Нарисовать радугу на стене?
Из ее горла вырвался смешок.
— Что, боишься испачкаться?
Я вскинула подбородок:
— Никогда. Я не такая, как папа, не боюсь делать что-то своими руками.
Мамины руки метнулись вперед, и она защекотала меня в бока.
— Уверена? А вдруг испачкаешься в радужные брызги?
Я завизжала, откинувшись на кровать, и завертелась, пытаясь вырваться.
— Я тебя сама в радугу вымажу!
Из коридора донесся хохот, чуть более низкий, чем в прошлом году. Мой старший брат выглядел почти взрослым. Он окреп от хоккея — играл в местной лиге, несмотря на раздражение папы — и у него уже появлялась темная щетина. Старшая сестра Кейт, Анджелина, говорила, что у него «мечтательные» глаза. Фу.
— Угрозы радугами. Берегись, мам, — сказал Линк с блеском в глазах.
Мама улыбнулась ему — той самой улыбкой, которой я не видела уже много месяцев.
— Я справлюсь, — сказала она и, распрямившись, усадила меня. — Мы собираемся нарисовать радугу над кроватью Элли. Поможешь?
Линк удивленно вскинул брови, но тут же его лицо омрачилось,
и он быстро надел улыбку.— Я за.
— Как бы не так, — раздался новый голос из коридора.
Это был не крик. Нет, он никогда не кричал. Но в этом голосе было что-то, от чего у меня сжался живот. Потому что папины наказания были не обычными. Он не бил и не запрещал телевизор. Он отбирал самое дорогое.
Кружок, который ты любишь. Книги. Подругу. И заменял на то, что, по его мнению, «приличной девочке» нужно. То, что я ненавидела. Моя жизнь каждый раз становилась чуть теснее.
Папины темные глаза блеснули, и Линк тут же шагнул вперед, встал между нами и им. Щека у папы дернулась в знакомом ритме — я давно научилась следить за этим. Это был мой сигнал — беги и прячься.
Будто Линк прочел мои мысли — он крепче обнял меня и придвинулся к маме. Готовясь.
Один уголок рта у папы дернулся — в усмешке, как у злодея из мультика.
— Как благородно.
Линк зло сверкнул глазами:
— Необязательно быть козлом только потому, что твоя шестилетняя дочь ведет себя как ребенок.
Папа сделал всего шаг, но от него я вздрогнула. Он уставился на Линка.
— Это я тебя содержу. Одежда, учеба, этот дом — все это исчезнет в одну секунду, если я захочу.
Линк сжал челюсть, черты лица стали резче.
— А ты, — процедил папа, повернувшись ко мне. — Я трачу тысячи долларов на оформление твоей комнаты, а ты хочешь все испортить детскими каляками?
Ноги у меня задрожали. Было так много, что хотелось сказать. Я не просила этих тысяч и дизайнеров. Я просто хотела, чтобы комната была… моей.
— Невоспитанная девчонка, — рявкнул он.
— Филип, — выдохнула мама, когда я заплакала.
— Жалкая, — пробормотал он.
— Хватит! — рявкнул Линк, поднимая меня на руки.
Я уткнулась лицом ему в шею, пытаясь спрятать слезы.
Отец фыркнул с отвращением:
— Слабачка. Вся в мать.
— Филип, — прошептала мама. — Давай обсудим это наедине.
— Мам, не надо, — сказал Линк, голос его был натянут, как струна.
— Все нормально, — попыталась она его успокоить. Но я услышала ложь. Я уже умела это — слышать, как голос меняется, становится чуть выше, чуть острее, когда в нем нет правды.
— Ненормально, — процедил Линк.
Он хотя бы был честен. Линк никогда не прятал, что чувствует. У него все было на лице, в голосе, в словах.
— Позаботься об Элли, — прошептала мама, направляясь к двери, зная, что отец последует за ней.
Когда они вышли в коридор, до меня донеслись его гневные слова. Злые, как удары, рубящие по ней одно за другим. Угрозы, которые заставляли ее снова и снова подчиняться. Иногда он казался хуже любого злодея из моих книжек. Потому что был умнее. И у нас, в отличие от сказок, добрые не побеждали.
Отцовская жестокость заставила меня разрыдаться ещё сильнее. Линк опустился с нами на край кровати, его рука двигалась по моей спине.
— Все хорошо, Эл Белл. Все наладится.
— Неправда, — всхлипнула я, сквозь рыдания прорвались слова. — Мне не стоило ничего говорить. Это моя вина, КонКон. Надо было лучше врать.