Предел тщетности
Шрифт:
— Вы меня этим уже не удивите — возразил я.
— Хорошо, раз вы настаиваете…
Поколебавшись, Ксения задрала блузку к горлу, зажав ткань подбородком, слегка приспустила юбку, сверкнув трусиками, и я увидел идущую через весь живот наколку — Я вся твоя никитин! (Фамилия была неуважительно написана с маленькой буквы) Твоя на веки! (не слитно, а в два слова). Жирная стрелка под татуировкой указывала вниз.
— Есть еще на спине и ягодицах, выполненные в той же стилистике, но я их вам показывать не буду, — Ксения с улыбкой обвела взглядом салон автомобиля. — Места не хватит, чтобы оценить творчество крысы в перспективе. Если только вы выйдете из машины, отойдете на пару шагов от капота, а я раздевшись, повернусь спиной к ветровому стеклу.
Я
— Вчера на тебе наколок не было, — я снова перешел на ты, подчеркивая духовную близость между нами, так сказать, родство душ, которых бестиарий пытается поставить в третью позицию.
— Так они, то исчезают, по появляются снова. Я даже пробовала рассчитать алгоритм, но никакой системы в татуировках-невидимках не нашла, — Носкова задумалась и добавила игриво. — Хорошо еще, что на лбу не выколола — Трахни меня! — тогда бы мне пришлось осваивать смежную профессию проститутки или надеть паранджу и срочно мчаться к дерматологу.
Фривольности и даже мат из женских уст бывают чрезвычайно приятны на слух, льстя мужскому самолюбию — абы с кем воспитанные женщины не переходят на нецензурную лексику, как в аристократических домах никогда не разговаривают за столом при слугах. Впечатляет.
Видимо, посчитав, что все покровы между нами сняты, преграды разбиты, Ксения принялась досказывать невысказанное. Дальше покатилась история, больше похожая на сценарий к фильму ужасов, запредельно далекая от хозяйки уютной гостиной.
Хотя, положа руку на сердце, где еще разыгрываются душераздирающие истории, как не за тяжелыми шторами особняков тихих обывателей, компенсирующих отсутствие внешних событий внутренними драмами. Эксперименты, что ставила Дунька над Ксенией, дабы подавить ее волю, были один отвратительнее другого, крыса попросту измывалась над бедной женщиной. Я подумал, что с жестокостью Евдокия переборщила, но у бестиария вообще с этим проблемы — кнутов навалом, с пряниками недобор.
— На что же она тебя подцепила?
— Да особо не мудрствовала. Сказала, если не буду исполнять все, что она прикажет, то родители домой не вернутся.
— Весомый аргумент. И ты ей сразу поверила?
— А как не поверить — заявляется серый зубастый комок в юбке, ростом с кролика, вспрыгивает на стул, вырастает на твоих глазах до кабана средних размеров и говорит, делай то-то, иначе будет эдак. Сидит нога на ногу, деловая Дуня, на меня ноль эмоций, достает из кармана сушеную козью ногу и начинает шершавым копытом полировать когти изумрудного цвета. Между делом уточняет — я еще не придумала, как твоих предков на тот свет отправить, тебе что больше нравится — акула их обглодает снаружи или вирус тропический изнутри? Проверять ее слова опытным путем никакой охоты не возникло. Дальше больше. Чирикнула крыса тихо себе под нос, взлетела с ее кофты брошка перламутровая, я пригляделась, а это муха навозная, подлетела она поближе, у меня как-то сами колени подломились, в глазах помутилось, пришла в себя, лежу на полу в чем мать родила, а муха бегает по животу и острым хоботком татировку накалывает.
Со слов Ксении инструктаж крысы был предельно краток — напоить и соблазнить Никитина любым способом, чем бесстыднее, тем лучше.
— Так и сказала — ляжешь под него. А я сниму видео для потомков, — разоткровенничалась Носкова, — у нее зуб на вас, острый крысиный резец.
Поняв, что хозяйка, явно желая увильнуть от поручения, не бросилась тут же на колени перед гостем, расстегивая мне ширинку, крыса пришла в неописуемое бешенство — сперва орала в уши, а потом начала названивать по телефону с противоречивыми вводными — то прикинься недотрогой, то развратницей, то смейся, как идиотка, то реви, как дура.
— Я так и не поняла, чего крыса добивается этими «строй глазки», «не строй глазки».
В конце концов она приказала — раздевайся и все. Ведь не ослушаешься, неизвестно, что она еще учудит.— Да уж, ситуация, — охотно согласился я.
Когда же стало окончательно ясно, что грехопадение не состоялось, у Дуньки от злости крышу снесло ураганным ветром — пока я спал в кресле, она разбудила Ксению, заставила позвонить генералу и огульно обвинить меня в грязных домогательствах. Решетов прискакал галопом, размахивая именным пистолетом, хотел тут же пристрелить насильника на месте, слава богу, что такой драматический, но скоротечный финал никак не устраивал крысу. Дунька перекроила сюжет на ходу, Ксения в слезах упала в ноги генералу, умоляя проявить снисхождение и пощадить развратника, взывала к разуму и предупреждала о грядущих неприятных последствиях в случае моей смерти. Остановила Решетова фраза, естественно подсказанная крысой: «Роковым выстрелом ты убьешь нашу любовь!». Генерал остолбенел от услышанного, взял себя в руки, немного отмотал назад, сбегав домой, собрал мои пожитки и уж тогда принялся будить ничего не подозревавшего сексуального агрессора, пускавшего слюни во сне. Слушая Ксению, я пожалел, что пропустил эту сцену, находясь в объятиях морфея.
— Я еще синяки на руках в качестве доказательства показывала, — она задрала рукав и я увидел цепочку темных пятен тянущихся от запястья к плечу.
— А они откуда появились?
— Пару штук вы поставили, слишком рьяно меня из кухни тащили, а остальное крыса довершила, носилась по мне и щипала. Больно. Несчастная она, любви ей не хватает, мне ее даже жалко стало.
— Себя пожалей. Или генерала. А крыса и без твоей жалости как-нибудь проживет.
Понимая, что в разговоре поставлена точка, Ксения открыла дверь и уже собралась выйти, но затем передумала.
— Да. Про семь дней до смерти. Это тоже крысиные проделки, она нашептала, я озвучила. Так что не переживайте раньше времени. Я глянула ваше биополе, пока вы спали. Все будет хорошо, прекрасная у вас аура, хоть и бестолковая, — она помедлила немного, видимо решая, стоит спросить или нет. — Нам вчерашний день не приснился?
— Как тебе сказать? Тут на самом деле любой ответ подойдет, как в задачке без решения. Можно удариться в философию и заявить, что наша жизнь всего лишь сон, дурной или сладкий, зависит от настроения. Я не знаю, Ксюша. Ей богу, мне бы очень хотелось, чтобы все произошедшее с нами оказалось коллективным помешательством, но боюсь, это не дурман, а явь. С одной стороны, плохо, что и ты оказалась во все это втянута, с другой — я, по крайней мере, не одинок. Кстати, крыса одна к тебе заявилась или с компанией?
— Одна как перст, единственная и неповторимая. Только… когда она мне в уши дула, показалось, что и другие голоса встревали, мужские, мешали ей, сбивали, скоморошничали, что ли. Чего бы ей тогда вместо прямого контакта на телефонную связь переходить. Были, были голоса. А как выглядели не скажу, не видела, врать не стану.
— Понятно. Что с наколками собираешься делать? — спросил я напоследок.
— А фиг его знает? Проживу как-нибудь, — беззаботно ответила Ксения, снова задрала блузку, и я увидел, что татуировки исчезли, — Опять испарились. Я ж говорю, то потухнут, то погаснут, мигают испорченным светофором.
— Завидую я твоей выдержке.
— Да и вы, гляжу, в истерике не бьетесь. Я вам позвоню, номерок не дадите?
— Записывай, — продиктовал я, но тут же поправился, — мне телефон Сапог вручил, буду ли им пользоваться — большой вопрос? Так что, как запасной вариант, держим связь через пиццерию, то бишь через Петруччо.
Попрощавшись, она вылезла из машины, я следил за удаляющейся фигурой Ксении в зеркало заднего вида и не находил в ее походке, в том как она вышагивает по тропинке, перепрыгивая через лужи, во всем ее облике ничего, напоминающее обреченность или покорность судьбе. Сложно победить того, кто грандиозное поражение считает лишь досадным эпизодом, маленькой строчкой в своей длинной автобиографии.