Чтение онлайн

– Вообще-то, я бываю на Юге несколько раз в год, – говорил Манни, – в Спартанберге, в Атланте, на западном побережье Флориды – немчуре тут нравится, – а вот в Нашвилле в первый раз. Сейчас должны приехать две группы: одна ищет землю под фермы, другая – фабрику.

Прибытие немцев ожидалось на следующий день, так что у Манни было еще много дел, и он попросил меня помочь. Мы отправились ко мне в банк, сделали несколько телефонных звонков, а потом съездили в Смирну и во Франклин – осмотреть то, что немцы предполагали купить. Только на обратном пути я спросил у Манни, по-прежнему ли они с Симоной живут вместе.

– Ну конечно, – ответил он. – Она просто золото.

– А дети есть?

– Двое.

Манни

рассказал мне о своем семействе, а я ему – о Саре Луизе и о девочках. Я было подумал позвать Манни в гости, но потом решил, что это будет неподходящее место для нашего разговора, и мы поехали в "Университетский клуб". Из бара я попробовал позвонить домой, сказать, что задержусь, но оба номера телефона были заняты. Мы сели за столик в углу, и я задал Манни вопрос, который весь день не выходил у меня из головы:

– А про Эрику ты ничего не слышал?

– Слышал.

– Что?

– Она вышла замуж. Теперь у нее другая фамилия – фон Вальденфельс.

– Где они познакомились?

– На курорте в Альпах. Она поехала туда с братом покататься на лыжах, а фон Вальденфельс тоже там отдыхал. Это было очень давно.

– Что он из себя представляет?

– Ему шестьдесят восемь лет. Внешность весьма импозантная. Владелец банка в Мюнхене. Макс Фрайхерр фон Вальденфельс – не слышал о таком?

– Нет.

– Да, банк у него большой. Но он еще глава Союза свободных хозяев.

– А, знаю. Довольно-таки консервативная организация.

– Да, в консерватизме ей не откажешь.

– Ты с ним знаком?

– Мы живем в двух шагах друг от друга.

– В Мюнхене?

– Нет, в Штарнберге. В Мюнхен я езжу на работу. Мы с Эрикой и Максом очень часто видимся. Представляешь себе компанию: еврей из Сан-Франциско и баварский аристократ. Радость социолога. Хочешь поглядеть фотографии? – И Манни достал из портфеля папку. – Специально привез с собой: надеялся тебя застать.

В папке были вырезки из «Шпигеля» и "Зюддойче цайтунг" с фотографиями Эрики и ее мужа. Макс Фрайхерр фон Вальденфельс был весьма упитанный господин, однако тучность эта не выглядела безобразной, а благородная седина и римский нос даже делали его похожим на главу какого-нибудь государства. Эрика же была просто великолепна. Вот она снята на карнавале, вот пожимает руки на митинге ХСС, вот стоит рядом с федеральным канцлером в Бонне. Казалось, она ничуть не постарела – так же, как и Манни. Ни седины, ни морщин. Затем Манни достал конверт с любительскими карточками. Дети у Эрики и у Манни были ровесники, так что они много общались семьями. На фотографиях они катались на лыжах, нежились на пляже, пили вино на веранде. О каждом из снимков можно было рассказать целую историю, и Манни, надо признаться, был в тот вечер в ударе. Время от времени я ходил звонить Саре Луизе, но было наглухо занято, и я каждый раз возвращался за столик с новой порцией напитков. Вскоре мы с Манни чувствовали себя совсем как в добрые старые дни.

– Хэм, – спросил меня Манни, когда мы оба уже основательно захмелели, – зачем ты это сделал?

– Сам не знаю. Как это все получилось, я мог бы тебе объяснить до точки, а вот почему – нет.

– Ты рад, что это сделал?

– Нет.

– У тебя не возникало желания с этим покончить?

– Много раз.

– Что же тебя удерживает?

– Чувство долга. Честь – если, конечно, она у меня еще осталась.

На нас напало меланхолическое настроение. Я снова пошел позвонить домой, и снова телефон был занят, и снова я вернулся с полными бокалами.

– По Германии не скучаешь? – спросил Манни.

– Очень скучаю. Поэтому и бываю там так часто.

– Может, заедешь как-нибудь к нам в Штарнберг?

– Боюсь,

это будет не самый приятный визит.

– Чепуха. Симона всегда к тебе хорошо относилась, всегда заступалась, когда тебя ругали.

– Возможно, как-нибудь и загляну.

– Давай, будем ждать. – Кроме нас, в баре уже никого не осталось, пора было уходить. – Скажи, Хэм, тебе нравится твоя работа?

– С каждым днем все меньше.

– Не хочешь заняться чем-нибудь другим?

– Я бы не против, но чем?

– Может, поработаешь в моей фирме в Мюнхене?

Эта идея как-то не приходила мне в голову. В первый момент она показалась мне совершенно замечательной, но потом я вспомнил о жене и дочерях: их-то, конечно, в Германию и калачом не заманишь.

– Я бы с радостью, Манни, но, боюсь, придется отложить это дело до следующей жизни.

Потом мы пошли поужинать в ресторан; оттуда я снова позвонил домой, и опять оба номера были заняты. Манни рассказывал про Симону и про Эрику, про Штарнберг и Мюнхен. Я слушал его так, как давно уже никого не слушал. После ужина я чуть было не позвал Манни напоследок к нам, но так и не решился. Манни и Сара Луиза принадлежали разным мирам, и мне не хотелось их смешивать. Когда я высадил Манни у мотеля, он сказал, что завтра позвонит и сообщит, как продвигаются дела с немцами.

– Жду тебя в Штарнберге, Хэм.

– Как-нибудь заеду. Счастливо.

Домой я вернулся в мечтательном настроении, которое, впрочем, было моментально нарушено Сарой Луизой.

– Ну, – грозно спросила она с порога, – и где же ты шлялся?

Я рассказал ей и где, и с кем, и сколько раз я пытался дозвониться домой. Она смотрела на меня так, будто видела перед собой антихриста.

– Подлец! – воскликнула она, когда я кончил. – Я с шести часов места себе не нахожу! – Потом немного подумала, снова крикнула: – Подлец! – и бросилась по лестнице наверх.

Как всегда после семейного скандала, я стоял, не зная, что делать, и, как всегда, спас меня бег трусцой. Я переоделся, пробежал шесть миль и, приближаясь к дому, с облегчением заметил, что свет в спальне потушен, – значит, Сара Луиза решила, что на сегодня хватит. Я был слишком возбужден, чтобы сразу ложиться спать, поэтому, налив себе коньяку, укрылся в кабинете и сел смотреть телевизор. Программу «Пи-би-эс» я, разумеется, включил в последнюю очередь, и, разумеется, именно по ней шло что-то интересное. Вероятно, «Пи-би-эс» в последнее время много критиковали справа, потому что спонсором этой передачи было "Общество Джорджа С. Паттона" и она была направлена на подъем национального духа. Сначала шли кадры нашего ухода из Вьетнама: толпа дерущихся людей вокруг вертолета на крыше американского посольства, которых, как могла, старалась оттеснить военная охрана.

– Это было печальное зрелище, – говорил диктор хорошо поставленным баритоном. – Американцы не привыкли проигрывать войны: это был первый случай. Неужели ради такого конца погиб этот младший капрал? – И на экране возник мертвый морской пехотинец с зияющей в груди огромной дырой. – А этот солдат – неужели он пал ради того, чтобы американцы обратились в бегство? – И я увидел окоп, а в нем скрюченное тело чернокожего солдата. – Неужели этот лейтенант напрасно отдал свою жизнь? – Лейтенант сидел за рулем «джипа», голова у него была простреляна навылет. – Неужели ради этого погибло пятьдесят тысяч американцев? – И снова действие перенеслось в Сайгон, в последние перед крахом дни. – Джордж Паттон однажды сказал, – продолжал диктор, – что американцам претит сама мысль о поражении. Может быть, он ошибся? Что случилось с американцами, куда девалась их воля к победе? Давайте посмотрим, какими мы были прежде.