Право палача
Шрифт:
Клавдии оставалось только тихо недоумевать и предвкушать новую неслыханно дерзкую шалость. На этот раз человек не только был куплен за деньги, а ещё и не сопротивлялся, дав очередной повод думать о простолюдинах как о вещах. Родители уехали, а для слуг найм был обычным делом, так что никто не задумался о том, зачем постороннего ведут к денникам.
— О-ля-ля, он тоже в деле? Мы о таком не договаривались, — сказал парень, глядя на конюха, остолбеневшего от очередной задумки графини.
— Тебе за всё заплатят.
— Платите вперёд, дамы.
***
— У меня тогда будто душа из тела вылетела, я себя увидел со стороны и подумал: как смеешь ты божье создание, гражданина, собрата и ближнего так унижать?
Клавдия
— Мы смеялись над тобой. Думали, ты не сопротивляешься, потому что сам на всё готов. А у тебя умирала сестра. Боже милостивый…
— Да. Помню, я нужен был только затем, чтобы стоять рядом и держать твои вещи. И смотреть, как на моей кровати этот тип тебя мучает, вбивает в солому. Потом ты сказала, что мне следует у него поучиться. Я понял, что больше не вынесу, что сестра сама меня проклянёт, если я буду терпеть дальше. Ночью я сбежал и мне до сих пор перед твоим отцом стыдно. Он знал, в каком я трудном положении, платил мне повышенную ставку, относился ко мне с добром. Неделю я пил, кочевал из трактира в трактир, чуть под себя ходить не начал. Горланил, проклинал аристократию. На меня находило красноречие и я орал во всю глотку, как ненавижу императора и всех его отродий. Люди не просто слушали. Они видели, как я страдаю, и готовы были разделить эту боль, хоть и не понимали, в чём её суть. Просыпался я нередко в собственной крови, потому что колотил в столы и стены. Никто мне не препятствовал. У меня ведь отняли всё, чем я жил. Наконец, к концу лета, когда я выбесился и пришёл в себя, мою речь напечатали в газете. Попросили выступить на Сен-Жак раз, другой, третий… появились информаторы, просившие меня огласить что-то. Я обличал всё больше преступлений против народа.
— Мы тебя слышали однажды, когда вылезли на крышу.
— Я думал, люди просто ленятся, боятся и молчат, их нужно побуждать к действию как можно сильнее. Когда начали нападать на аристократию, я не был против, для острастки такое годилось. А что было дальше… Убивали детей, знатных женщин… Я простой человек, крови напился быстро, но остановить никого уже не мог. Иной раз ясно понимал: толпе нужна жертва, и ею могу стать я сам. Человек добр, но люди злы.
— Выходит, всё началось с меня, — потрясённо проговорила Клавдия.
— Да. Но я не хочу обвинить тебя во всех зверствах. Только я один несу за них ответ, хоть ты и толкнула меня на подстрекательство. Ты в ответе лишь за мою загубленную душу, уничтоженную жизнь. Каждый пусть останется при своих поступках. Я не ребёнок, что играл у печки и спалил дом. Я прекрасно осознавал поступки, как и ты. Уже не вернуть ни мою сестру, ни возлюбленную.
Жан Грималь оказался удивительно хорошим собеседником. Дело даже не касалось хода мыслей, просто рядом с ним было спокойно, ведь никого опаснее не было во всей стране, но перед Клавдией он решил открыться. Тем самым он собирал осколки своей жизни воедино, докапываясь до сути своих бед. Казнить её означало бы сломать ключ к собственной душе. Стало ясно, что разговор не кончится убийством. Тёмный взгляд конюха под бровями с крутым изломом успокоился и погас. Клавдия собралась с духом и произнесла:
— Прости меня, Жан Грималь. Я не смею по-настоящему просить об этом, лишь раскаиваюсь.
— Уже простил, — без раздумий отозвался он, откидываясь на спинку стула. — Никогда бы и пальцем не тронул чью-то любимую дочь, невинную девушку, но так уж случилось. Мне в некотором роде начало это нравиться, и будь я проклят. Как же я тогда в себе запутался… Когда девушки собирались в леваде, показать монеты молодому месяцу, я реагировал на их смех, ведь в такие дни ты всегда приходила. Я ждал. Кто научил тебя тому, что они безопасны?
— Моя компаньонка.
— Ах, Жюли. Разумеется. Она пару раз пыталась сунуть мне денег, чтобы я непременно тебя обрюхатил. Поскольку я не обязан был подчиняться Жюли, то неизменно ей
отказывал. Она злилась, как дворовая сука. Не за тебя я пёкся, а за то, что она испортит вашей семье репутацию. Так и случилось. Донос был написан красивейшим женским почерком с завитушками и прочим. Дошло до конвента, и суд ей поверил. Ещё бы! Жюли — тоже любимица публики. Я ничего не смог сделать для господина Раймуса, кроме как самому отрубить ему и супруге головы. В ином случае им бы доставили куда больше страданий. По праву их тела принадлежат мне, и я похороню их как подобает. Предыдущий палач не озаботился бы таким.Становилось зябко. Грималь накинул потрёпанный камзол, явно с чужого плеча.
— Скажи мне теперь: кто виноват в беззаконии, казнях и убийствах? Жюли, которая портила тебя изо всех сил, зная, что наивная девочка из хорошей семьи будет слушать фрейлину, хоть и бывшую, с раскрытым ртом? Ты, которая ввергла меня в ад? Я, который толкнул простых людей на преступления?
— Виновны все.
— Надо же. Принципы равенства просочились в твою голову?
— Вероятно. Фатум хитроумно распорядился нами.
— Малодушно валить всё на судьбу. Я был трусом и остался им. Кроме прочих причин, испугался верёвки, ведь нас, простолюдинов, раньше только вешали, — он бессознательно потёр шею. — Не подумал, что если буду обвинён, то и твоё бесчестье откроется. Пожалеют-пожалеют пару лет, а потом только и будут вспоминать, хохоча в платки, что тебя собственный конюх оприходовал. Несправедливо, но вы сами создали такую мораль.
Слишком много было сказано вслух и слова иссякли. Оба старых знакомых сидели, глядя перед собой и размышляя. Солнце быстро упало за горизонт, лишив их света, и Грималь чиркнул в темноте спичкой, зажигая маленькую самодельную жестяную лампу, согнутую из кружки.
— Жан, — графиня задумчиво посмотрела на него, — она хуже нас. У неё нет оправдания. Сам подумай.
Ничего не ответил конюх, только отвернулся к окну и заговорил о другом.
— Предлагаю тебе прожить три дня без оскорблений и ссор. Мы женаты и я уважаю свой брак, каким бы он ни был. Я буду беречь тебя. Через три дня — уходи туда, где тебя ждёт твой несчастливец, которого угораздило в тебя влюбиться. Можешь попробовать убить меня, но и я не останусь в долгу.
Когда стража объявила полночь, Жан Грималь ловко вытащил из стола нож. Покрутил в руках, большим пальцем едва коснулся лезвия. Острый.
— Что передать Жюли?
— Передай от меня привет.
Отсутствовал он недолго, но Клавдия успела заснуть. Очнулась от того, что конюх устроился рядом на узкой кровати. Тело его несколько раз дёрнулось в полудрёме. Обоих утянуло в чёрный, жадный сон до утра.
На рассвете он тем же ножом равнодушно разрезал пополам яблоко. Клавдии оно показалось необычайно сладким, ведь сок отдавал железом и кровной местью.
Когда миновало два дня их поразительно тихой и почти бессловесной жизни, Грималь исчез и не вернулся даже на четвёртый. Оставил лишь свёрток с новой женской одеждой. Клавдия сочла, что он — человек слова, и теперь ей не помешают уйти. Возвращаться было не так-то просто. Воображение рисовало ей Каспара, висящего под потолком на том самом ремне. Конечно, он уже знал обо всём, что случилось на площади, но смог ли принять и смириться?
«Знаешь, я бы повесился. С меня бы было достаточно», — вспомнила она слова, сказанные на крыше несколько недель назад.
Идти сразу в деревню Мулин было слишком страшно. Клавдии довольно было потрясений, теперь у неё в груди начало побаливать и время от времени гудела голова. Рассудив, что так недолго умереть от разрыва сердца, она отправилась заручиться поддержкой и новостями в лекарню. Знакомое крыльцо теперь показалось райскими вратами, а мейстер — ангелом. Её встретили шквалом счастливого недоумения и наперебой просили поведать, как поступил с ней Жан Грималь. Клавдия пообещала всё рассказать позже.