Право на вседозволенность
Шрифт:
Кустистые брови Карминского угрюмо сдвинулись, а тонкие, почти сливающиеся по цвету с кожей губы плотно сжались. Он оторвал от нее свой тяжелый взгляд и через силу поклонился королю, а потом принцу.
– Рад приветствовать вас, Ваше величество! И вас, Ваше высочество. Это и есть моя ученица?
В его голосе слышалось нескрываемое пренебрежение, и девочка поняла, что сильно не понравилась ему. Она снова встретилась с ним глазами и едва не согнулась, такая тяжесть на нее навалилась. Должно быть, именно так себя чувствует попавший под завал человек, подумала она. Ей пришлось приложить титанические
Король лучезарно улыбнулся, не обратив никакого внимания на мрачный вид Карминского.
– Да, Эдмунд, ты прав! – жизнерадостно сказал он.
– Это она, та самая девушка, из которой ты сделаешь первую в мире женщину-инкатора!
Лицо старика скривилось так, будто у него по губам проползло омерзительное насекомое.
– Можно вас на пару слов, Ваше величество? – сухо проскрипел он.
Оберон повернулся к сыну и застывшей каменной глыбой девочке, и указал им на вход в академию.
– Ребятки, вы пока осмотритесь внутри, а мы скоро к вам присоединимся!
Тони прекрасно понимал как не по себе сейчас Юлиане, и как ей страшно приблизиться к грозному инкатору хоть на шаг, поэтому взял за руку и силком потащил ее в холл здания. Зная Карминского с младенчества, он давно привык к нему, как заклинатель змей привыкает к кобре, хотя и не забывал об осторожности. Инкатора прозвали в народе Жнецом за его частые кровавые жатвы, и принц точно знал, что это меткое прозвище он получил заслуженно.
Эдмунд нехотя посторонился, пропуская их внутрь, и пошел по ступенькам вниз вслед за королем.
Отдалившись от здания метров на двадцать, Оберон прислонился спиной к развесистому клену, укрывавшему своей тенью траву от августовского жара. Карминский остановился напротив него, буравя монарха злым взглядом.
– Прекрати сверлить во мне дырки, Эдмунд, я не четырнадцатилетняя девочка, и на меня твои фокусы не действуют! – сбросив с себя притворное добродушие, проговорил король.
– Мог хотя бы поздороваться с ней! Так нет, ты же так боишься показаться вежливым!
– Этой пичужке здесь не место!
– отрезал тот.
– Лучше отведите ее в институт благородных девиц или в художественную школу. В балетный кружок, наконец, но только не сюда!
– Где ее место буду решать я, а не ты!
– жестко заявил Астарот.
– Твое дело - беспрекословно выполнять мои приказы! И если я сказал, что ты сделаешь из нее инкатора – ты это сделаешь, наступив на горло всем своим "не хочу"!
– Вы хоть сами понимаете, о чем говорите? Женщина – инкатор! Это просто смешно!
– Вот и замечательно, посмейся! – обрубил король. – А то у тебя давно проблемы с юмором!
Эдмунд смирил клокотавший внутри гнев и попробовал воззвать к монаршему благоразумию.
– Я понимаю, что вы не оступитесь от своей безумной затеи, но подумайте об этой девочке! Вы как-то говорили мне, что она вам дорога почти так же, как сын, так за что же вы обрекаете ее на сугубо мужскую профессию? Вы же знаете, что за жизнь у инкаторов! У нее никогда не будет ни друзей, ни семьи, потому что все будут шарахаться от нее, как от чумы! Ее никто не полюбит! Она не узнает радости материнства! И единственный букет, который она получит в жизни,
будет состоять из ее несбывшихся надежд, завернутых в целлофан разочарований! Такой жизни вы хотите для своей любимицы?!– У нее будет сила и власть, а это куда лучше, чем слюнявые поцелуи поклонников и грязные подгузники горластого младенца!
– возразил Оберон.
– Да! Сила и власть у нее, конечно, будут! Ведь вы позаботитесь об этом, даже если она окажется полной бездарностью, абсолютно несоответствующей высочайшим инкаторским стандартам! – саркастически признал Карминский. – А еще у нее будет изломанная психика и лютая ненависть к вам за то, что вы лишили ее не только нормальной жизни, но и детства! Ей всего четырнадцать! Дайте ей хотя бы школу закончить!
Король тряхнул ногой, сбрасывая запрыгнувшего на нее кузнечика.
– По интеллекту она давно превосходит среднестатистического выпускника ВУЗа, - сказал он.
– Так что не бойся, азбуке учить тебе ее не придется!
Карминский резко втянул носом воздух, заставляя себя успокоиться.
– Хорошо! – глухо согласился он.
– Только о последствиях вашего решения я вас предупредил! Так что потом не предъявляйте мне претензий, если в один прекрасный день предохранители в ее нежных девичьих мозгах сгорят от нервного перенапряжения, и она повесится или выпрыгнет из окна!
Оберон нахмурился.
– Без твоей помощи она этого не сделает, Эдмунд, у нее крепкая психика! Но боже тебя упаси намеренно ее до этого довести или причинить ей физический вред: тысячу раз об этом пожалеешь! –пригрозил он.
Карминский презрительно дернул плечом.
– Даже не собирался! А вот о крепости ее психики рано говорить. Может быть, она и не тревожится из-за сломанного ногтя или недовольного взгляда подружки, но инкаторская работа – серьезное испытание даже для видавших виды циников! Это другой уровень переживаний! Я никогда не отличался сентиментальностью, и то первые два года частенько был на грани умопомешательства!
Король недовольно поморщился. Всякий раз, когда его что-то бесило, кровь начинала бить ему в голову мощными толчками, будя чутко спавшее раздражение. Вот и сейчас перед его глазами потемнело, и ему непреодолимо захотелось наорать на прекословящего ему помощника. Но он сдержал свой порыв, потому что ссориться с инкатором не хотел - при всей своей желчности старик был для него бесценен и незаменим. Кроме того, Оберону не хотелось омрачать такой знаменательный для себя день бесполезным скандалом.
– Она – особенный ребенок, Эдмунд! – сказал он.
– Если бы ты знал ее мать, то понял, насколько обоснован мой выбор! Она еще тебя сто раз переплюнет!
– Меня? Бред сумасшедшего!
– фыркнул Карминский.
– Увидишь! А сейчас сделай одолжение – заткнись, пока у меня голова не взорвалась от давления!
– Ничего не имею против вашей смерти: тогда мне, по крайней мере, не придется тратить семь лет своей жизни впустую! – огрызнулся Жнец.
Он знал, что уже перешел все границы королевского терпения, но необходимость учить своему нелегкому ремеслу сопливую девчонку наполняла его такой яростью, что он даже не пытался выбирать слова и притворяться, что здоровье монарха его сколько-нибудь волнует.