Пожар любви
Шрифт:
На мгновение у Зейна замерло сердце.
Лили еле дышала. Ей вдруг захотелось броситься к нему, как тогда, в юности, и рассказать все, о чем она думала, что чувствовала. Но она все стояла и смотрела на него.
Кэтрин, ставшая невольным свидетелем этой странной, напряженной встречи, не выдержала:
— Я зайду попозже, Лили. — Она вышла. Лили почти не обратила внимания на ее уход.
В ее памяти вдруг всплыла их встреча в Сан-Диего в 1986 году. Внешне Зейн выглядел тогда вполне благополучным, и костюм напоминал тот, в котором он был сейчас. И все же что-то в нем изменилось. Теперь он казался ей более спокойным. Исчез лихорадочный блеск в глазах и выражение нетерпения, замеченные ею в прошлый раз. Появилась какая-то спокойная внутренняя уверенность. Очевидно,
Они стали взрослыми людьми.
Зейн исчез из ее жизни более десяти лет назад. Тогда она, безусловно, любила его. Лили часто вспоминала о нем все эти годы, и все-таки теперь ей требовалось время, чтобы разобраться в себе. Действительно ли она любит его, как прежде?
— Спасибо, — просто ответила она, опустив глаза. Потом подняла голову и посмотрела на него. — Ты тоже хорош как никогда. Нью-Йорк пошел тебе на пользу.
— Да, это верно, — согласился он совсем не уверенно. — «Но не настолько, как если бы ты была со мной все это время».
Наконец Зейн с трудом отвел взгляд от ее нестерпимо прекрасного лица. Эту драгоценность ему так и не удалось получить. Он мог восхищаться ею, как шедевром старого мастера в музее, но назвать ее своей?.. Прикоснуться к ней? Тронуть ее душу? Зейном овладел панический страх. Он взглянул на часы.
— Я… у меня мало времени. Как насчет кинжала?..
Лили настолько глубоко задумалась, что едва расслышала его.
— А-а? — Она тряхнула головой, стараясь отогнать оцепенение. — Кинжал… Конечно. Он у меня в кабинете в сейфе. Проходи, — наконец произнесла она с профессионально отработанной вежливостью, которая помогла ей завоевать лучшую в городе клиентуру.
Жесткие, холодные нотки больно резанули Зейна, и он почувствовал, как против воли в душе захлопнулась плотная дверца. Пока они проходили мимо старинных стульев, обтянутых бордовой парчой, украшенных золоченой резьбой кремовых скамеечек для ног, копий фламандских столиков и позолоченных настенных светильников, Зейн с удовлетворением отметил, с каким вкусом Лили удалось объединить дорогой антиквариат с современным фарфором, серебром, рамами для картин и прочими аксессуарами. И везде, куда бы он ни взглянул, он видел поразительный профессионализм и точное умение угодить покупателю. Каждый искусственный цветок, книжная полка или лампа разместились самым выигрышным образом. Во всем чувствовалась рука художника, и Зейна просто поразило, что Лили сделала все это сама. Она далеко превзошла своего отца в том, что касалось обустройства салона. И в довершение всего этот невероятный клад в Карибском море, оставивший позади любые находки Джей Кея.
«Все-таки она удивительная женщина, моя Лили. — Тут Зейн одернул себя: — Просто Лили. Теперь уже не моя».
От его присутствия у Лили потеплело на душе. Она слишком хорошо помнила то поразительное чувство тепла и покоя, которое испытывала раньше при каждой встрече с Зейном. Помнила, как сны становились явью, когда они были вместе. Ей вдруг очень захотелось вернуть эти детские годы, однако повзрослевший рассудок подсказывал, что детство ушло безвозвратно. И все-таки в ее нынешнем существовании ощущалась какая-то болезненная пустота, которую Лили старалась не замечать. Без Зейна, без его любви жизнь походила на странный хаос. Сейчас, в те первые неловкие мгновения их встречи, Лили словно приподнялась над суетой, глядя на свою жизнь с высоты птичьего полета, и ей стало ясно, какой же слепой она была в тот день, когда ушла от Зейна.
«До чего сложна жизнь!» — подумала она.
В юности решения казались такими очевидными. Любить или не любить — и все! Зрелость научила ее тому, что одной любви может оказаться мало. Верность отцу заставила Лили сделать выбор в очень молодом возрасте, когда она еще не могла знать, стоило
или не стоило оставаться в Хьюстоне и заниматься «Новыми древностями». То, чего она добилась, дало ей возможность правильно оценить себя, а ведь если бы она решила остаться с Зейном и стать просто женщиной, этого могло и не произойти. Когда-то Лили осуждала его за чрезмерное честолюбие; теперь она поняла, что ее собственные амбиции оказались не меньше. Она не принадлежала к числу тех женщин, которые смотрят на мир глазами своих мужей. Ей всегда хотелось отрезать от жизненного пирога толстые ломти и пробовать их самой. Зейн относился к той же породе. Возможно, теперь это могло их сблизить.Обогнув письменный стол, Лили подошла к сейфу, набрала код и открыла дверцу. Ей хотелось задержать Зейна подольше. Но как это сделать? Хотелось поговорить с ним, понять, каким он стал, пусть даже она ему теперь безразлична.
Лили осторожно вытащила обитую тканью коробку, в которой лежал испанский кинжал. Не спеша она поставила коробку на стол, открыла ее и извлекла свое сокровище. Потом отошла и предоставила Зейну изучать его.
Зейн достал из кармана ювелирную лупу, тщательно осмотрел каждый камень, его огранку и цвет, золотую рукоятку и острое как бритва лезвие.
За годы работы Лили повидала немало экспертов. Она хорошо знала все трюки, с помощью которых они старались сбить цену, и умела обходиться с ними. Когда Зейн обернулся к ней, она стояла перед ним во всеоружии.
— Исключительная вещь, — произнес он со знанием дела.
— Этот самый лучший из всех.
— А что, есть и другие?
— Были. Я все продала, но они не шли ни в какое сравнение с этим.
— Понятно, — протянул Зейн, глядя на кинжал.
— Как видишь, кинжал настоящий. Рубины индийские.
— Не сомневаюсь. Никогда не встречал таких красивых, даже в Шри-Ланке.
— Я тоже, — отозвалась она и заметила, как слегка приподнялась его правая бровь. Лили помнила это движение: оно означало, что Зейн поражен ее познаниями. А она даже не знала, что он бывал в Шри-Ланке. А где еще? С кем он встречался? Насколько сильно изменился, после того как уехал из Техаса? И вообще, осталось ли в нем хоть что-нибудь от того, прежнего Зейна? Ей хотелось узнать все это. Она просто должна была узнать. Не жить же в неведении… всю жизнь в неведении.
— Даю десять тысяч.
Лили отрицательно покачала головой:
— Тридцать.
— Пятнадцать.
— Двадцать пять.
— Восемнадцать, и ни пенни больше.
Лили улыбалась:
— А может, все-таки девятнадцать и выпивка за мой счет?
Зейн удивленно поднял брови:
— Идет.
Лили с ослепительной улыбкой смотрела на него.
— Бумаги я оформлю прямо сейчас.
«Ранчо Пост-Оук» на восточной стороне 610-го кольца, неподалеку от «Галереи», считался вторым по популярности хьюстонским баром в стиле кантри после «Элана» конца семидесятых. Даже во вторник вечером проносившиеся по дубовой аллее, залитой электрическим светом, длинные белые лимузины то и дело останавливались у центрального входа, высаживая знаменитостей, состоятельных банковских служащих, компьютерных дельцов и стареющих богачей. Публика собиралась — высший класс, ничем не напоминавшая ковбоев и завсегдатаев родео, наводнявших кафе и танцульки на окраинах города. Женщины в шикарных кожаных платьях и замшевых жакетах с бахромой, которые продавались в магазинах, расположенных в «Галерее». Мужчины в ковбойских рубашках и джинсовых костюмах, сшитых лучшими портными города, изображавшие из себя ковбоев. Нетрудно было заметить, что в «Ранчо Пост-Оук» собирались люди солидные.
Лили не стала переодеваться перед встречей с Зейном. Она едва успела закончить с бумагами, просмотреть два факса и закрыть магазин. Ранние посетители нередко приходили в деловых костюмах, и она чувствовала себя вполне нормально. Улыбаясь, она подошла к Зейну.
Он взял ее за руку и подвел к высокой стойке бара.
— Я очень доволен сегодняшним приобретением, и мой клиент тоже. Мы только что созванивались. Ему так не терпится поскорее увидеть кинжал, что он решил меня встретить.