Чтение онлайн

В общем, я не сомневался, что договоренность об аренде обширных наделов, будет достигнута. И, после недолгого размышления, я даже решил, что из запасного, этот вариант нужно перевести в основной. Поселив хотя бы часть — вполне, впрочем, существенную — гольфштинцев среди старожильцев, гораждо легче добиться скорейшей их ассимиляции. А огромные, по сорок — шестьдесят десятин, наделы станут отличным трамплином для трудолюбивых переселенцев. И замечательной рекламой для российских крестьян.

С проснувшимся Чайковским попили чаю, а потом расставили объекты по карте. Заводы поставили на маленькой речушке Тундушке, близ деревни Тундальской. Это несколько в стороне от Иркутского тракта, но тем не менее, туда

наличествовала вполне неплохая дорога, накатанная работниками многочисленных приисков по Китату. От каторжного острога и железнорудных копей до заводов оставалось всего что-то около тридцати верст. Причем, только пять из них — по сильно пересеченной местности. Остальные — под уклон, по сравнительно ровному склону. Илья Петрович даже предложил пускать вагонетки самоходом, а поднимать пустые уже лошадьми. Перепад достигал тридцати метров и, по словам генерала, этого было вполне достаточно. Мне идея понравилась, так что пусть строит.

Кроме того, выбранная площадка позволяла не слишком сильно загибать к югу будущую линию железной дороги. А для первой очереди — от Томска до Мариинска или даже до Ачинска — каждая лишняя верста — прямо нож в сердце.

Через неделю, редко какой из извозчиков брался куда-либо ехать дешевле, чем за два рубля в сутки. В путь тронулись мастеровые, две роты солдат и двести каторжников. С вещами, запасами пищи, и строительными инструментами. Вернувшийся из краткой рекогносцировки к берегам Оби Антон Иванович Штукенберг застал уже окончательно опустевший Томск.

Я как раз занимался бухгалтерией. С момента возвращения из Санкт-Петербурга стал тщательно фиксировать долговые обязательства, которые в силу отсутствия наличных, выписывал. Деньги тянули все. На строительство порта и здание для нашего с Асташевыми и Сидоровым банка. На расширение стекольного завода. На технические лаборатории, которыми, на счастье, всерьез занялся Менделеев, освободив меня хоть от этого груза. На устройство угольных копей, жилищ будущих шахтеров, пропитания и дороги ко всему этому. На разведку золотоносных ручьев в совместном с Цыбульским предприятии. Потом пришла пора делать учредительский взнос в банк — удалось арендовать особняк и, что называется, разрезать ленточку.

Деньги у меня были. По местным меркам — много. Никак не меньше шестисот тысяч рублей серебром. Только хранились они в Госбанке в столице, а Томский филиал должен был открыться только осенью, после того, как здание с надежными хранилищами будет достроено. В конце лета должен был прибыть титулярный советник, князь Владимир Николаевич Кекуатов, назначенный управлять томским отделением. Естественно, весь остальной персонал, кроме уборщиков с дворниками, он должен был привезти с собой. Так что оставалось продержаться совсем не много.

Пока же город наполнялся бумажками с витиеватыми подписями. Мои векселя учитывались, и под их обеспечение выписывались другие — на меньшие суммы, которые шли в оплату труда работников. Те снова делили долги на части и оплачивали ими покупки в лавках. И так до бесконечности, пока вся эта макулатура не будет обменена на настоящие хрустящие ассигнации Государственного банка Российской Империи.

Благо, местным обывателям было не привыкать большую часть дел вести в долг. Кое-кто даже умудрялся заработать, разменивая векселя не слишком авторитетных купцов, на те, что вышли из-под пера торговцев известных своей порядочностью.

Потом денег хватать перестало. Снова и снова я пересчитывал столбики цифр, и каждый раз убеждался, что уже даже слегка перепрыгнул виртуальную планку в шестьсот тысяч. И что самое печальное — при наверняка успешно работавшей в пригороде столицы фабрики канцтоваров, о своих доходах я мог только догадываться. Отец писал редко — он все еще пребывал в Верном, присматривая за медленно и трудно поправляющимся

Морицем. И, по понятной причине, больше не радовал меня сведениями об увеличении моего счета.

У Васьки Гилева, весьма успешно торговавшего товарами вывезенными за лето из Кош-Агача, было немного моих денег — доля с «подпольного» серебряного рудника, но он даже в письмах писать о величине суммы писать побаивался. Казна многое может простить, но только не самовольную добычу и вывоз за границу драгоценных металлов. Сам бийский купец в Томск пока не собирался — занимался пуском суконной мануфактуры, и приказчикам большие деньги не доверял. Остальные же мои проекты средства из меня только тянули, обещая прибыли в светлом будущем.

В итоге, когда потребовался очередной платеж, я рассудил, что за конец зимы и весну канцелярия принесла мне никак не меньше пятидесяти тысяч. И выписал очередное обязательство — нужно было срочно выкупить доставленное в Томск продовольствие для датчан. Понятно, что рано или поздно принц Ольденбургский мне эти траты компенсирует, но в долги влезать оказалось неприятно.

После, подумал, что к осени, когда Госбанк откроется и мне станет известно состояние счета, папочки-скоросшиватели и скрепки с кнопками еще тысяч хоть сорок, но принесут, и решительно подмахнул очередной вексель.

Потом сгорел один из застрахованных в моем страховом обществе дом, и понадобились деньги на выплату погорельцам. Я уже не сомневался. Неужели мой собственный на треть банк откажет в кредите…

Была у меня мысль, как обеспечить этот самый заем в Томском Промышленном банке. Но прежде нужно было хоть примерно знать, сколько именно монеток мне бийский купец в клювике готов принести. С одной стороны и деньги нужны — ужас как. С другой — и поучаствовать в деятельности Гилева хотелось.

Василий Алексеевич меня не забывал. Письма я с двухнедельной периодичностью от него получал. Знал, что в этот сезон, невероятно обогатившийся торговец, в Чуйскую степь сам не поехал. Приказчиков отправил. Дело разрасталось, и требовало присутствия главы торгового дома в «штабе». Весной еще, в одном из посланий, хвастался, что только в Ирбите наторговал на шестьсот тысяч. Причем шерсть вообще себе оставил, как сырье для шерстяных тканей. А чай и искусно выделанную китайскую посуду в Томск для перепродажи отправил.

Вот и думай, как хочешь. Что из этих товаров на наше общее, уворованное из недр Империи, серебро закуплено, а что на деньги Гилева? Мне ведь чужого-то не нужно. Мне и так каждый пятый рубль с общих дел шел. Но хотелось думать, что из тех, ирбитских, шестисот, хотя бы сто тысяч — точно мои.

Ну, может быть, чуть меньше. Я Василия за моей медицинской лабораторией, которая окружной больницей официально называется, присматривать попросил. Чтоб у господина Дионисия Михайловича Михайловского ни в чем нужды не было.

Тут позволю себе еще одно отступление, раз уж речь о медицине зашла.

Я уже, кажется, говорил, что Стоцкий навел порядок в пересыльном остроге. Наладил учет и распределение арестантов и ссыльнопоселенцев. Завел картотеку. Выяснил кто какими талантами обладает. Молодец — нечего сказать! Я уже Дюгамелю и представление на повышение Фелициана Игнатьевича в чине отправил.

Ну так вот. Среди «врагов народа» обнаружилось масса интереснейших личностей. Парочка железнодорожников — специалистов по водоснабжению, десяток недоучившихся студентов, четверо типографских мастеров. И в том числе — Флориан Петрович Зацкевич — Варшавский врач-акушер. Учитывая страшенный дефицит в губернии людей с медицинскими знаниями, этого я сразу велел из общих бараков перевести в сравнительно комфортабельную камеру Тюремного замка, и потребовал его личное дело. Нужно же было выяснить — могу я доверить здоровье людей Зацкевичу, или он маньяк какой-нибудь.