Повилика
Шрифт:
Бароном Магда больше не пахла — обидой и стылым одиночеством горели зеленые глаза, а в душе ее росла и крепла одержимость тем, чьи ласки были Повилике в тягость, но давали силу, копящуюся до поры. Спокойно сметала травница с простыней соль и острый перец, прежде чем возлечь на них с мужем. Усмехалась, чувствуя ладан в горенье свечей, небрежно крошила, сжимая в кулаке пустые скорлупки грецких орехов — деревенское ведовство да заговоры не имели власти над той, кого породила сама мать-земля. Но с середины зимы ощутила Повилика внутри не только силу растущую, но саму жизнь. Робкий росток от немилого семени пустил корни и устремился к свету. Долго скрывала баронесса Замен новость от мужа — то плакала на Луну и просила избавленья от бремени, то гладила низ живота и шептала нежности. А по весне, когда день сравнялся с ночью, припала к груди мужа, впитывая удары сильного сердца, запустила тонкие пальцы в тяжелые кудри и зашептала:
— Ношу я
— Наречем Викторией в честь моих побед, — Ярек потянулся к жене, и Повилика с готовностью ответила поцелуем.
— Будущей дочерью и безграничной верностью моей прошу — позволь повидать отца. Хочу получить благословенье родительское, чтобы дети наши росли, как пристало приличиям, — разноцветные глаза зажглись повелительным огнем, а кровь в венах барона замедлила ход, стала тягучей и покорной желаньям своей госпожи. Ярек жаждал жену — с той ночи в лесу не мог с ней расстаться, больше чем на день. Нуждался в касаньях и ласках, хоть поутру просыпался без сил. Не пускал за пределы замка, страшась потерять, и спешил быстрей с инспекций из рудников Шельмец-Баньи, лишь бы вдохнуть запах меда и хмеля, запутавшийся в русых волосах. Темные круги залегли под глазами барона, дрожь поселилась в кончиках пальцев. Священник советовал воздержанье, покой и молитвы, но покой Замен обретал лишь в объятьях жены и только ей готов был молиться, почитая подобно святой. Повилика пила его силу, но тяготилась властью. Ей хотелось простора и воздуха, широких полей, глубоких озер, тенистых дубрав. И сейчас, ощущая под сердцем ту, что упрямством пошла в отца, знала — теперь сможет получить желанное.
Ярек млел, одурманенный ласками, позволяя жене целовать так, что на исповеди признали б за грех. А она сплетала пальцы, прорастая в саму его суть, путала мысли, подменяя своими, укрощала грозный норов, подчиняя и властвуя сперва на ложе, а вскоре и во всем замке.
Наутро барон Замен приказал седлать лошадей, и молодая госпожа впервые отправилась за ворота. Чинно рука об руку въехали супруги в деревню и спешились у дома ткачихи. Румяная круглолицая женщина выбежала на порог, вытирая ладони о фартук. Следом за ней в дверях выросла высокая фигура Карела. Седые пряди серебрились в черных волосах, а глаза смотрели в лицо барона с непокоренным вызовом. Узнав благородного гостя, Дузанка в испуге низко поклонилась и дернула Карела за рукав. Но мужчина не спешил выражать почтение господину. Желваки на лице барона выступили, напряглись, а губы дрогнули недоброй улыбкой. Повилика поспешила вперед, походя касаясь ладони супруга, замещая ярость благостью, а гнев приветливостью. Упала на колени перед деревянным крыльцом и, сложив руки точно в молитве, обратилась к отцу:
— Прими выбор мой и благослови наш брак, — а сама не могла поднять слезящихся глаз. Три скупые слезы упали в землю у ступеней, и там, где напитали они землю, расправила листья лапчатка и вспыхнула алыми, точно кровь, цветами. Смятенье и боль ощущала Повилика в самом близком из всех людей, и всем сердцем рвалась утешить его, прижаться к груди, объяснить и молить о прощении.
Но рядом преклонил колено Ярек и взял ладонь ее в свою, как и подобает просящему о жене. Долго молчал Карел, не дыша и не шевелясь, подобно статуе глядя на разбойника и похищенное им сокровище. А затем подошел к той, что была и счастьем его и радостью, поднял с колен и взглянул в глаза, где синь небес простиралась над пахотным полем и тонула во мраке, чтобы вспыхнуть золотом солнечных брызг.
«Прости и отпусти меня, отец!» — взмолилась Повилика мысленно, и Карел покорился, услышав ее мольбу.
— Прими судьбу, дочка, как я принял свою, но не забывай корней, ибо в них наша сила. Ступайте с Богом… — горло свело спазмом, и мужчина закончил уже хриплым шепотом, сжимая в прощальных объятьях свою малышку:
— И пусть каждому воздастся по делам его.
До земли поклонился свекру барон Замен, затем взял под руку жену и увел со двора. Стихли звуки подкованных копыт, осела пыль на дороге, скрылась в доме недоумевающая Дузанка, а Карел все смотрел вслед Повилике, и алели цветы у самого крыльца.
Продолжение
«Капля по капле уходит жизнь, что питала стебель. Капля по капле страницы вбирают сок. Пальцы немеют, и кровь холодеет, но пишутся знаки, чтоб передать новой жизни исходный зарок. Лунного месяца грани нас держат живыми — время отдать, что накоплено, бремя — учить. Старые ветви врастают, чтоб стать молодыми, в новом узоре предсказаны нити судьбы».
Стих инициации, дня, когда одна из нас отмирает, завершая жизненный цикл, отдавая себя молодому прорастающему семени. Загадочный, романтичный, предвещающий взрослую жизнь. Обрекающий на путь не избранный, но предопределенный родом и тяжестью бремени Повилик. Проклятый путь.
(Хайгейтское кладбище. Лондон. 330 год от первого ростка, кусачая земля, темная ночь новорожденной Луны)
С каждым днем сила внутри крепла. Рос и округлялся живот, нестерпимо пылали самоцветы глаз, непреклонностью власти сочились слова и движения. Глубоко, далеко спрятала юная травница нежную суть, скрыла под жесткой корой мягкий стебель. Слуги кланялись, стараясь угодить госпоже. С окрестных деревень приходили старосты просить совета — влияние Повилики на барона уже не обсуждали, а принимали как должное. Свыклась и дружина — кроткая и смиренная при господине, вне его глаз молодая хозяйка демонстрировала ум и строгий нрав. В воинские дела не лезла, а в замке распоряжалась рачительно, судила справедливо, и не было в окрестностях дел госпоже неизвестных. Откуда и что ведала — оставалось только гадать. Не знал никто, что и палые листья, и молодые побеги с готовностью делятся с юной травницей. Той весной плющ и дикий виноград вымахали на небывалую высоту и обвили ставни господских покоев. Поутру баронесса открывала окна, и молодая зелень ластилась к протянутым ладоням, как ручной зверек. Лианы, покорные воле сестры своей, оплетали пальцы, отдавали весеннюю радостную сладость цветущей жизни. Но девушке было мало. Копящаяся сила — тяжелая, мрачная, берущая истоки в темных желаньях Ярека, в недрах порочной души затмевала робкую негу, дарованную Великой матерью. Все реже Повилика спускалась в сад и гуляла среди растений, все чаще по собственной воле седлала норовистого Замена и доводила до изнеможения. И эта чуждая злая сила, пропитавшая юное тело, прорастающая в нем незваным семенем, заставляла Повилику держать подле себя рыжую Магду. С мрачным удовольствием наблюдала девушка, как служанка бесится, застилая постель после супружеских утех, злорадно подмечала вожделеющие взгляды, когда муж ее, едва прикрытый нижней рубахой, разлегшись на топчане, начинал утро с бокала разбавленного вина, усмехалась, находя в покоях следы очередного доморощенного колдовства на отворот возлюбленного или наведение порчи. Ярека Повилика считала своим по праву — как уродливый шрам на зажившей ране, как надкусанный кусок пирога. А в безвыходной ненависти Магды находила странное болезненное удовольствие.
Всю прислугу помнила Повилика по именам, каждому у нее было слово для похвалы и дело по способностям. Недолго гневался Ярек, когда по воле супруги кравчий заменил кухарку, а стряпуха перешла в старшие служанки. Ароматнее и вкуснее стала еда, а в покоях больше порядка и чистоты. Камердинер прислушивался к советам госпожи, а лекарь с позволенья барона брал ее на сбор ароматных трав. Дерзила и строила козни только Магда. Чем заметнее становилась беременность хозяйки, тем сложнее служанке удавалось держать себя в руках. Ревность затмевала мозг бывшей любовницы барона. Безродная дочь бастарда, внезапно появившаяся в замке и получившая власть над сердцем и разумом господина — Повилика одним своим существованием провоцировала влюбленную прислугу на безрассудства.
Обессиленный после ночи, захмелевший от ласк, Ярек Замен, не стыдясь вошедшей прислуги, запустил руку в глубокий вырез ночной сорочки, сжал упругую, налитую соком растущей жизни грудь супруги и оставил затяжной поцелуй на подставленной Повиликой щеке. Не глянув в сторону Магды, барон довольно облизнулся, натянул штаны, с неожиданной нежностью погладил округлившийся живот жены и покинул покои.
С грохотом опустила служанка на стол поднос с завтраком. Баронесса не отреагировала на звук, изучая свое отражение в маленьком ручном зеркале. С завистью зеленые глаза буравили сидящую на постели госпожу. Повилика усмехнулась, наблюдая, как кривится сведенное ненавистью лицо Магды.
— Подай платье. То, что вчера доставили из Беча.
По тяжелому итальянскому бархату глубокого синего цвета раскинулась роскошная вышивка — алые и золотые тюльпаны поднимали бутоны, стремились ввысь от края подола к поясу, не стянутому корсетом, учитывая положение госпожи. Подавая наряд, пальцы Магды вцепились в дорогую ткань: «Почему не я, а она наслаждается жизнью в этих роскошных покоях, ест с красивой посуды, носит модные наряды? Чем эта безродная крестьянка лучше?! За что меня — молодую, румяную точно наливное яблоко, горячую как солнце в разгаре жатвы, любимый прогнал прочь?!»
С прошедшей осени мучилась девушка этими вопросами, обращалась за советом и к старой знахарке, имевшей недобрую колдовскую славу, вопрошала и у отца небесного и прислужников его на воскресных исповедях. Набравшись смелости, однажды зимой пробралась в покои барона, улучив ночь, когда Повилика мужа к себе не подпустила. Нырнула обнаженная под одеяло, прижалась к боку спящего Ярека, принялась целовать и гладить. Дрогнули губы Замена и сорвалось с них ненавистное имя:
— Повилика, госпожа моя…