Повести (сборник)
Шрифт:
Виктору первый рабочий понедельник запомнился, как дурной сон. Сладковатая, дурящая голову бражка, потом «червивка» или как её называют, «Долина смерти»… Бессвязные разговоры. Вспомнил, как рвался из вагончика по малой нужде, а Геннадий удержал, подвёл к углу вагончика, где было отверстие в полу:
– Давай, лей сюда…
И до дома Геннадий довёз… Это помнилось, а что дальше – нет.
Во вторник, к своему удивлению, Виктор проснулся рано и, что называется, чувствовал себя «как огурчик». Конечно, вчера он заснул очень рано, выспался. Обычно-то он перед сном что-нибудь читал или в комнате матери смотрел телевизор, а тут свалился засветло…
Мать сказала «доброе утро» и больше ни слова. Понятно, виноват. Влился в коллектив до выпадения памяти…
Окна в доме
На ближайшей остановке из вагона вывалилось несколько человек, но девушка осталась и передвинулась вглубь вагона, уцепившись за боковой поручень. Теперь она стояла лицом к Виктору, и он мог её разглядеть. Светлая кожа лица с лёгким румянцем, голубоватые глаза с чётким ободком, чёлочка надо лбом чуть кудрявится. Нос прямой, с чуть вздёрнутым кончиком. Девушка дышит приоткрытым ртом, ещё не отошла от бега к остановке, наверное. Виктор, обычно державшийся в вагоне транспорта, набитого до отказа, «инертным телом», теперь, оберегая девушку, напрягался, изо всех сил упираясь в поручень. Одновременно и мозги напрягал: что-то сказать подходящее по случаю, чтобы обратить внимание девушки. Трамвай, качавшийся на ходу, как пьяный, резко затормозил, и девушка, навалившись на Виктора, чуть слышно сказала: «Извините!» Но и этот благоприятный для знакомства момент Виктор упустил, а девушка уже выходила из вагона. В последнее мгновение она улыбнулась, на щеках возникли ямочки, и толпа вынесла её куда-то. Виктор из-за своего роста – голова выше окна в вагоне – и близорукости, сразу потерял её из вида. Только негромкое «До свидания!» донеслось до него. Как он потом бежал дворами к работе, Виктор не смог бы вспомнить даже на допросе, но зато запомнилась она, эта девушка со светлым лицом, улыбкой с ямочками на щеках и ничего не значащей фразой: «До свидания!..»
– Вот он, Василий Артёмьевич, явился – не запылился… – Рядом с Геннадием стоял худощавый, среднего роста старик в простецкой синтетической куртке на пуговицах, давно, впрочем, знакомый Виктору, Василий Артемьевич Рябовол, звеньевой, главный начальник в этой команде.
– На работу надо приходить вовремя, – ворчливо, но не резко изрёк звеньевой. Он, конечно, узнал Виктора, но вида не подал.
– Василь Артёмыч, вы не сердитесь на парня, исправится. Если что, на поруки возьмём… – дурачился явно Геннадий.
Да, Геннадий умеет разрядить обстановку, и вот уже Рябовол криво улыбается своей изуродованной щекой.
– Витек, идём со мной, – Геннадий кладёт руку на плечо Виктора. – Я тебе курточку подобрал, а пиджачок сними. Штаны дома найдутся поплоше? Поищи, пригодятся…
В вагончике Николай Иванович и Жека, уже переодетые в рабочее, без злобы, нехотя, переругиваются между собой, на Виктора не обращают внимание. Даже на его «здравствуйте» Жека вообще не отвечает, а Николай Иванович бурчит что-то среднее между «привет» и «пошёл ты…» и продолжает рыться в сумке с инструментом.
– Это они после вчерашнего ещё не отошли. На крыше, на ветерке, будут в порядке. Вот, бери обнову…
Ну и куртка! Колом стоит от налипших лепёшек битума. И шапка-чулок, завязанный узлом на макушке.
– Теперь ты хорош! – отстранившись, Геннадий словно любуется на Виктора в куртке, рукава которой явно коротки для рук. – Брюки потом сменишь, и ботинки найди себе типа «ГД», чтобы на ногу не заплеснуло горячим. Понял?
Ещё бы не понять. На крыше ветерок куда заметнее, чем во дворе, так и продувает, зато и вид замечательный, к югу серо-синим массивом море. Оно в дымке, с едва различимой линией горизонта. Направо – коробки многоэтажек, слева и сзади – зелень садов старого города, дымящие трубы заводов. И крыши, крыши… Виктора с детства тянуло посмотреть с крыши на город, но всегда пугала высота. Боится высоты и до сих пор, но матери ничего не сказал, когда его на работу устраивала. А сейчас перед ним море крыш.
Вспомнились стихи из какого-то старого журнала, случайно попавшего на глаза: … Геометрия крыш – бесконечные гребни и скаты,А подальше взглянуть – словно ход океанских валов,Допотопные спины глухих бастионов тридцатых,Триумфальная готика пятидесятых годов…Всё правильно, разве что про плоские или чуть покатые крыши хрущёвок ничего не сказано.
– Хорошо! – вырывается у Виктора. Этот вид города сверху, солнечное начало дня и девушка с её светлой улыбкой, и ощущение самого себя в этом прекрасном мире – то счастье, каким ему сразу хочется поделиться с Геннадием.
Геннадий тоже смотрит на крыши, на море, на восклицание Виктора не реагирует. Глаза Геннадия чуть прищурены, словно он хочет рассмотреть там только ему известное.
– А я сегодня такую девушку в трамвае встретил! – восторженно, с нажимом на «такую», говорит Виктор. – Такую? Ну? – Геннадий не оборачивается к Виктору, только желваки на скулах у него появились и пропали. «С чего бы это?» – недоумевает Виктор.
– Ладно, Витек, начнём работать. О девушках потом, если охота будет, поговорим, – и, обернувшись, Геннадий смотрит куда-то мимо Виктора.
– Да если бы ты её увидел… – начинает Виктор, но уже Рябовол машет рукой, надо идти. И день словно сразу тускнеет, ветер становится пронзительней. Началось – таскать ведра с горячим битумом от подъёмника, переливать в бачок – битум брызжет на ботинки, на брюки, в перерыве убирать нападавшие листья, разгонять воду, собравшуюся в углублениях, подавать рулоны рубероида и опять таскать ведра с жидким горячим расплавом. Рябовол, прихрамывая, снуёт по крыше, всё видит, ко всему подключается, Николай Иванович без видимого усилия снимает с крюка подъёмника полные ведра, внизу Жека и Пахом, подменяя друг друга, наливают вёдра, бегом подносят к подъёмнику. Тяжеловато, конечно, но темп работы увлекает Виктора, он уже не обращает внимания на заляпанные туфли и брюки в брызгах битума. Ясно, что ни на прогулку, ни на танцы в такой одежде не пойдёшь. Впрочем, Виктор так и не научился танцевать как следует. Так, потоптаться, конечно, может. А если эта девушка любит танцы? Правда, он пока не знает даже, как её зовут. Да и вообще ничего о ней не знает…
Василию Рябоволу было лет шесть, когда на пустыре, в заросшей травой яме, может быть ещё воронке от бомбы, нашли мину. Заржавленная снаружи, с погнутыми хвостовыми крылышками, она казалась совсем мирной, но когда Колька Штыменко на правах старшего – ему тогда было лет десять – начал стучать по ней, мина рванула. Кольке оторвало руку и пробило грудь, и он умер на месте, а Василию осколок раздробил голень правой ноги. Другой осколок, поменьше, располосовал щеку. От смерти спас Василия камень, за каким Колька возился с этой страшной игрушкой. Кость ноги срослась, сделав ногу короче и вывернутой внутрь, а шрам на щеке стянул кожу и приподнял угол рта, словно Васька Рябовол чему-то ухмылялся. В общем, отделался Васька легко, а многих ребят в те годы поубивало разбросанными где попало боеприпасами всех видов. А теперь Василию Рябоволу вот-вот шестьдесят, из них сорок с лишком на работе. И как бы ни была трудна работа, самым тяжким было для Василия, когда не мог он работать из-за болезни. Не часто, но простужался, грипповал, а голова побаливала постоянно, от контузии взрывом в детстве. Иногда боль как фон, и к тому Василий привык, а иногда – хоть плачь. Тогда – пару-другую глотков домашнего вина. Легчает. А может, только кажется. Нет, наверное, легчает, сосуды, говорят, расширяются. Потому бутылочку с собой на работу берёт. Знает об этом бригада, конечно, а что делать…
– Геннадий, я в контору. Николаю передай, и сам посматривай.
– Василь Артёмыч, всё будет в ажуре. Иди, делай свои дела руководящие…
Смеётся в глаза, стервец, а что ему скажешь? Этот Геннадий – птица перелётная, да ещё и морская, как он сам себя называет. Из моряков. Чем-то проштрафился, пережидает время. С семьёй у него что-то не заладилось. На работу часто приходит прямо с гулек. По бабам шастает, факт. Он, Василий, и сам по молодости этому занятию немало сил и времени отдал. Да-а… А как женился на Лене, как отрезал. Ша! Хотя один случай был. Был, как говорится, грех. На своей работе, на стройке, Лена подорвалась, Василий тогда ещё не старый был, жалел её и маялся.