Чтение онлайн

Смешанное чувство радости и гнева охватило графа при возвращении сына из Парижа. Сверх посольских реляций Александр Сергеевич узнал кое-что о поведении сына и от Новосильцева. Он чистосердечно поведал об этом императрице. Та выслушала, повздыхав, сказала:

– Милейший граф, если бы «якобинишка» Попо был не вашим сыном, я знала бы как с ним поступить. Уважая и любя вас, старшего и умнейшего из всех Строгановых, ценя заслуги ваши, повелеваю вам отправить сына в Братцево. Пусть любуются на него Корсаков с Трубецкой. Он вам явится здесь помехой, а седин у вас и без того достаточно…

Графу Строганову оставалось только благодарить государыню за высочайшую милость.

Вскоре после возвращения Павла и Воронихина из Парижа в доме графа состоялся небольшой, но довольно шумный бал.

Это было перед отъездом Павла в Братцево на срок неопределенный. Столы, накрытые хрустящими французскими скатертями, были загромождены яствами и винами. Среди гостей преобладали молодые люди – сверстники и сверстницы Павла. Воронихин сидел в центре застолья рядом с Павлом. Старый граф не пожелал присутствовать на этом печальном торжестве. Для наблюдения явился в качестве распорядителя Новосильцев. Его никто не замечал, никто не обращал на него внимания. Звенели хрустальные бокалы, слышались прощальные речи. Возбужденный вином, преисполненный наивной гордости за столь любезную «высылку», Павел чувствовал себя великолепно и был несказанно рад, что некоторые из «благородных» девиц выражали ему сочувствие, смотрели на него с любопытством и волнением.

Слегка опьяненный Павел – красавец высокого роста с помутневшими от вина глазами и лоснящимися пухлыми губами – то и дело чокался, расплескивая искрометное вино и целуясь с кем попало из своих приятелей. Он уже не раз выпил с Воронихиным за друга, оставшегося в Париже, не называя его имени, выпил за «даму, близкую сердцу», тоже не называя ее имени. Гости, разумеется, знали, кому адресованы были эти тосты, ибо слухом земля полнится, а похождения молодого графа, доставленного Новосильцевым в Петербург, были немало преувеличены в разговорах о нем. Наконец, когда мужская половина гостей изрядно захмелела и послышались звуки клавесина, приглашающие к танцам, Павел возгласил:

– Друзья мои! Еще один последний тост! Я прошу поднять бокалы за здоровье моего скромного друга, за его одаренность, за его настойчивость, за благородство души, за его стремления, которые, я уверен в этом, будут осуществлены в области зодчества, а быть может и живописи. С этим другом я провел несколько лет, учась у общего нашего наставника и путешествуя с ним по России и за границей. Я говорю об Андрее Воронихине… В то время, когда во Франции вспыхнула и разгоралась революция, некоторые наши россияне, проживавшие в Париже, только тем и занимались, что с утра глотали устриц. В те дни я насыщался на иной манер, упиваясь событиями. А мой друг Андре весь предавался искусству, он оставался жаден до пищи духовной. Изучением зодчества и живописи, изготовлением чертежей, чтением Витрувия, Альберти и Виньолы и других великих мастеров архитектуры, – вот чем неусыпно и страстно занимался мой друг, мой товарищ, мой брат!.. За будущие его успехи, друзья мои!..

Все встали с мест и подняли бокалы. Павел звонко чокнулся с Воронихиным.

– Не забывайте меня, Андре, жду вас в гости в Братцево, и чем скорее, тем лучше.

Через неделю Павел прибыл в имение Братцево в усадьбу своей матери Екатерины Петровны. Приняла она полузабытого сына так же сухо и холодно, как принимала любого из своих близких и дальних родственников. Припухшая, с темными подглазниками, она полулежала в кровати, обложенная подушками, протянула сыну руку для поцелуя.

– Это ты, мой Попо! Я счастлива видеть тебя. Надолго ли, какими судьбами? И как это тебя отпустил отец? Письмо? От графа?

Трубецкая небрежно разорвала конверт, быстро прочла послание старого графа и не проявила никаких признаков удивления.

– Гм, по воле государыни. Вот как!.. Блудного сына вернули в материнское лоно… Что ж, я рада: живи, мой мальчик, живи у меня. Я не боюсь твоей парижской испорченности, как ныне пугается она всего, что идет из Франции. В былые времена я у самого Вольтера с отцом твоим не раз бывала. Все, что старик предсказывал, все, все ныне сбылось!.. Ужасно все это… Ужели никто и никогда не увидит уже более той прекрасной Франции.

Павлу были отведены комнаты в доме опальной мамаши. Имение было богатое, в красивой, заросшей дубравами местности. Скучать молодому графу здесь не приходилось. Ездил по окрестным деревням,

не чуждался бывать в народе, видимо, выполняя совет Жильбера Ромма. Наставнику своему он писал еще с дороги, когда возвращался в Петербург из Парижа, и только теперь, в Братцево, пришло от него ответное письмо. Ромм никак не представлял себе, что Екатерина разлучит Павла с отцом и Воронихиным, он, между прочим, писал любезному Попо о последнем: «…Устройте у себя отдельный стол, где бы вы могли вспомнить Киев и Женеву, где с вашими друзьями будут обращаться так же, как с вами, без предпочтения, без этикета, без принуждения. Пусть добрый Воронихин занимает маленький угол в вашем помещении и живет вместе с вами…»

Изредка Павел Строганов, живя в Братцеве, получал письма от Воронихина, последний решился даже отправить через него письмо Жильберу Ромму, преисполненное добрых чувств и приятных воспоминаний. Письмо Андрея Никифоровича носило характер дружеского послания, в нем не было ни малейшего намека на политические вопросы. И это не удивило «революционера» Павла Очера. То ли Андре осторожничал, дабы не дать «черным кабинетам» выудить строки из его письма, то ли это был новый признак равнодушия Воронихина к политике, – не все ли равно. Павел прочел письмо, улыбнулся и подумал: «Какие же мы с ним разные. И все-таки нельзя не любить нашего милого Андре». Письмо Воронихина он отослал Ромму в пакете со своей фамильной сургучной печатью, отнюдь не препятствовавшей почтовым чиновникам рыться и в самой безобидной переписке.

Имя Жильбера Ромма было на строгом учете, как имя опасного якобинца, имеющего связи в России, объездившего всю ее вдоль и поперек.

Однако переписка его со Строгановым и Воронихиным была весьма безобидной, дружеской. Вот одно из писем Ромма, посланное им через Павла для Воронихина:

«Вы мне доставили очень большое удовольствие, мой дорогой Воронихин, тем, что вспомнили обо мне. Мне не нужно выражать вам свою привязанность на которую я себя обрек; мне не нужно также уверять себя, что вы не совсем забыли меня. Я слишком хорошо знаю ваше сердце, чтобы причинить ему подобную обиду, но я страдал от молчания, которого не ожидал; я знаю ею причину, и она доставляла мне мучительную тягость. Вы, наконец, избавили меня от этой тяжести, и моя первая, моя единственная забота – засвидетельствовать вам глубокую благодарность. И я также, мой добрый друг, сохраню драгоценные воспоминания, возвращайте их мне все более и белее дорогими, давая мне время от времени уверенность, что они для вас так же драгоценны, как и для меня… Прощайте, мой дорогой Воронихин, продолжайте всегда оставаться самим собой, и вы будете еще долго наслаждаться счастьем, и вы заставите наслаждаться им ваших более искренних друзей. Прощайте, я вас обнимаю так же, как я вас люблю».

Понемногу Павел стал остывать от парижских впечатлений. В окрестностях Братцева, во многих подмосковных усадьбах и в самой Москве он находил немало чем развлечься в обществе праздно живущих вельмож. Больше всего его привлекало имение Городня, где на попечении старой княгини Натальи Петровны Голицыной, пережившей шесть коронованных повелителей, находилась образованная и красотою не обиженная дочь София. В обществе княгини Натальи и княжны Софии Голицыной Павел все чаще и чаще стал проводить время. Наталья Петровна немало жила за границей, была знакома и с королями и с различными знаменитостями; при первых же залпах парижан, громивших Бастилию, опрометью бежала из Парижа. Наталья Петровна, будучи всю свою жизнь близка к российскому царствующему дому, никогда не пугалась дворцовых переворотов и отлично преуспевала в придворных интригах. Но видно годы уже были не те, и события во Франции потрясли и напугали княгиню.

В обществе старухи Голицыной Павлу было скучно; взгляды их о многом не совпадали. И тем не менее усадьба в Городне стала для него одним из самых заманчивых и любимых мест. Княжна София вскружила ему голову. Павел решил, что княжна, конечно, не чета Теруани де Мерикур, но что лучшего уже не сыщешь. Он предложил «руку и сердце» Софии Владимировне и не встретил при этом ни малейшего сопротивления. Жизнь Павла, отгулявшего свою бурную молодость и томившегося одиночеством, скрасилась удачной женитьбой.