Повелитель звуков
Шрифт:
Из письма Рихарда Вагнера Францу Листу – мысли о работе Артура Шопенгауэра «Мир как воля и представление»
7 июня 1855
У человека, как у всех животных, есть инстинкт самосохранения, и поэтому он использует свои органы для удовлетворения потребностей. Кроме того, в человеке развивается интеллект, с помощью которого он распознает внешние явления, а потом использует их себе во благо. Следовательно, нормальный человек есть тот, в ком сей орган, функция которого – познавать окружающий мир, подобно тому как функция желудка – переваривать пищу, достаточно развит для того, чтобы извлекать из внешней среды все необходимое для удовлетворения жизненных потребностей, каковыми следует полагать (и в том человек ничем не отличается от животных) потребность в питании и размножении. Этот примитивный инстинкт есть альфа и омега
Но поскольку даже под эту «норму» подпадает огромное количество людей, чей интеллект откровенно слаб, то в повседневной жизни имеют место спорадические отклонения, когда у определенных особей орган понимания (мозг) развит лучше, чем у других, ибо природа часто рождает уникумов, у которых развитие одного органа доминирует над развитием всех остальных. Уникальность такого типа мы, как правило, называем гениальностью.
22
Я вернулся в спальню и забрался под одеяло, зная, что опасность миновала. Я завладел рассудком господина директора, наполнил его звуком любви, рожденном в самом средоточии жизни. Мои товарищи безмятежно спали и во сне видели себя королями сцены, купались в овациях, пленяли посредственными голосами континенты.
Мне не удавалось заснуть: еще слишком силен был ужас, который я пережил, когда лежал распластанный на алтаре, в центре стеклянного павильона. Страшно представить, что сотворили бы со мной эти негодяи, если бы я не отыскал звук любви. Мне повезло. Лишь теперь я понимал, как мне повезло. Что-то подсказывало мне, что ни унижение, ни боль, которые мне довелось испытать, не причастны к рождению звука любви. Он появился на свет тогда, когда должен был появиться. И то, что я обрел его этой ночью, было всего лишь счастливым стечением обстоятельств. Одна мысль сменяла другую. Почему отец разрешил меня оскопить? Несомненно, он что-то знал, что-то заставило его поступить так. Может быть, он испугался, что я стану насильником? Испугался, что во мне проснется зов плоти? Или того, что я стану мужчиной? Слишком много вопросов, на которые я не знал ответа. Слишком много.
Зарывшись лицом в подушку, я отогнал назойливые мысли и сосредоточился на звуке. Все звуки, известные мне прежде, я извлекал извне, но этот… Он был порождением моего естества. Он родился и жил во мне, как личинка, и однажды ему было суждено превратиться в прекрасную бабочку. Я понял, каким глупцом я был, как бесплодны и смешны были мои потуги отыскать совершенство в разъединении и соединении элементов. Я воскресил в себе голос любви и вскоре заснул.
Той ночью мне приснился Фридрих. Мы лежали в его кровати, под одеялом, наши тела сплетались в объятиях. Сотни Красавчиков Францев и сотни директоров бегали вокруг нас, кричали и дрались подушками. Перья кружились в воздухе и мягко падали на пол. Лицо и тело Фридриха преобразились. Он раздался в бедрах, волосистость на груди исчезла, а сама она теперь походила на женскую. Мы занимались любовью, а сотни Францев и директоров продолжали резвиться и шуметь. Из разорванных подушек сыпался пух, много пуха, и скоро все вокруг скрылось за плотной белой пеленой… Внезапно я ощутил наслаждение, которого не испытывал раньше. Возбуждение было настолько сильным, что я открыл глаза и приподнялся с постели. В паху было мокро. На простынях расплывалось густое белое семя.
23
На следующий день меня исключили из школы. Учитель Драч велел мне собрать вещи, пока остальные мальчики сидели в классе. Я подчинился. Уроков в этот день не было, все остановилось. К главному входу подогнали экипаж: он должен был доставить меня в Мюнхен.
Фридрих навсегда ушел из моей жизни, и не оставалось ничего другого, как забыть его навсегда. С этим местом меня ничто больше не связывало. Я в последний раз спустился по лестнице жилого корпуса, прошел мимо главного здания, пересек внутренний двор, закинул мой
багаж назад и опустился на козлы рядом с возницей. Возница взмахнул кнутом, и мы отправились в путь.Господин директор не вышел проводить меня. В этот день он не покидал своей спальни. Учитель Драч сказал, что обнаружил его в постели, бледного как смерть. У него поднялась температура, его бил озноб. Учитель Драч доложил, что прошлой ночью произошло нечто странное.
– Людвиг Шмидт нарушил правила школы. Он должен быть исключен, – вот и все, что ответил ему господин директор.
Покидая школу, я окинул прощальным взглядом изваяния поющих ангелов. Пустовавшие пьедесталы напомнили мне о Фридрихе, о Гансе… На лицах ангелов лежала печать скорби: они печалились о тех, кому еще предстояло пройти через оскопление.
У ворот нам повстречался Красавчик Франц. Он смотрел на меня исподлобья и что-то бурчал под нос, но было видно, что он смертельно напуган. Когда мы выехали за ограду, я обернулся и увидел, что он все еще стоит на дороге.
Мы въехали в лес, свернули к озеру Штарнберг и, обогнув его, оказались на дороге, ведущей в Мюнхен. Из Мюнхена я должен был отправиться в долгое путешествие до Дрездена. Об этом путешествии я думал с того самого момента, когда пережил унижение и ощутил в себе первый зов любви. Я должен был вырвать Фридриха из моего сердца, но один вопрос не давал мне покоя – как так получилось, что в одну и ту же ночь я обрел звук любви и навсегда распрощался с детством? Все потеряло для меня смысл: и Фридрих, и Высшая школа певческого мастерства с ее хором кастратов. В моем теле отныне жила мировая гармония. Я, как средневековый чародей, открыл формулу чудодейственного эликсира. И эликсир мой не содержал ни нежности, ни привязанности, ни сочувствия – лишь страсть, вечную страсть. В ее лучах бледнели все чувства, все звуки мира.
Тетрадь вторая
24
Который час, отец? Полночь? До рассвета еще далеко. Морфий действует, силы еще есть. Итак, продолжим…
Покинув Высшую школу певческого мастерства, я вернулся в Дрезден, к родителям. В Дрездене я окончил общую школу и получил аттестат зрелости.
Годы, проведенные вдали от дома, сильно изменили меня. Мои родители увидели совсем другого Людвига – возмужавшего, уравновешенного. И хотя на душе у моего отца по-прежнему было тревожно, его волнения мне не передались, да и сам он уже не беспокоился так сильно, как прежде.
Я не получал никаких известий ни о Фридрихе, ни о других воспитанниках Высшей школы певческого мастерства. В Баварию же я вернулся лишь спустя несколько лет, после того как консерватория Мюнхена прислала мне приглашение на вступительные экзамены.
Я разослал сотни запросов во все консерватории Германского союза, но почти отовсюду получил отказ, и вот по какой причине: в своем письме я потребовал, чтобы меня зачислили сразу на третий год обучения. С моей стороны это было неслыханной дерзостью, ведь мне едва исполнилось семнадцать. Но мне не хотелось терять несколько лет, слушая то, что я и так уже знал.
Лишь консерватория города Мюнхена откликнулась на мое прошение – возможно учитывая мое прошлое, а может статься, и из чистого любопытства, которое возбудил у экзаменационной комиссии столь необычный запрос. Лишь теперь, по прошествии стольких лет, я понимаю, что совершил тогда ужасную глупость: без диплома об окончании курса ни один театр не принял бы меня на работу. Так одним росчерком пера я перечеркнул все возможности продолжить свое образование, кроме той, что предлагала мне мюнхенская консерватория. И мне следовало, во что бы то ни стало, оказаться в числе ее студентов, иначе карьера тенора закончилась бы для меня даже не начавшись.
Итак, я вернулся в Баварию, собираясь подыскать себе жилье в Мюнхене, поближе к консерватории, которая располагалась на Биннерштрассе, недалеко от Каролиненплац. После переезда отец продал наш дом на Йозефшпитальштрассе, так что мне стоило подумать о съемной квартире.
Я обосновался в доме тети Констанции, кузины моей матери, которую едва помнил. Жизнь тети Констанции не задалась: мать ни на секунду не отпускала ее от себя. Не то чтобы старуха была к ней сильно привязана, нет. Просто ей нужен был кто-то, кто сопровождал бы ее на утренние мессы, сиживал вечерами за чашкой чая, слушая ее надоедливое брюзжание, занимался с ней шитьем. Ей нужна была наперсница, образец послушания и благоразумия, и все это она обрела в лице дочери.