Поведай сыну своему
Шрифт:
К утру удалось немного поспать и несколько успокоиться.
На следующий день за ужином Бенцион заявил, что у него есть дела в Зарудинцах, поэтому на станцию он поедет вместе с детьми раньше, в два часа дня, а после того, как проводит детей, вернется домой ночью с Лейзером, местным балагулой.
– И Лейзер согласился вести вас днем?
– поинтересовалась Песя.
– Нет. Но я договорился с возчиком из магазина, который едет на станцию за товаром.
Песя хотела возразить, что детям это будет неудобно. Одно дело ехать в фаэтоне Лейзера, который всегда обслуживал их
Накануне Бенцион пытался уговорить Лейзера в этот день на станцию не ездить. Однако тот считал, что история с запиской ломаного гроша не стоит, и придавать ей значения не нужно. А уж идея заявить в милицию - вообще абсурдна, тем более что Бирюков, насколько ему известно, сейчас в командировке.
С утра последнего дня и до отъезда время прошло в сборах и родительских наставлениях. Взаимно успокаивая друг друга, женщины поплакали немного. Когда же наступило время прощаться, то даже Арон и Береле не выдержали, тихонечко захныкали.
Подъезжая к зданию милиции, повозка остановилась, и к ним присоединился милиционер. Когда требовалось получить крупную или ценную партию товаров, выделялась охрана.
Ветер раскачивал могучие вековые дубы по обе стороны дороги. Медленно и важно гнулись и тяжело поскрипывали их толстые ветки, шуршала о чем-то густая листва. Несмотря на вооруженную охрану и яркий солнечный день, малейший подозрительный звук со стороны леса до предела напрягал нервы, и Бенцион, чтобы отвлечься, старался заводить разговоры с извозчиком о товарах и их ценах, о погоде и видах на урожай.
Залман и Фейгеле сидели сзади. Он обнял ее за плечи, а ее голова прислонилась к его груди. Говорили они о чем-то веселом, и время от времени слышен был их счастливый сдержанный смех. Юность - она не страшится завтрашнего дня, она живет сегодняшним.
Мирно постукивали колеса телеги, раздавался топот копыт, свист плетки и понукание извозчика. А лес своим эхом удваивал эти звуки.
До станции добрались благополучно.
Извозчик остановил лошадей на площади у станции, вытащил из бокового кармана часы на цепочке, нажал на кнопку и открыл их.
– Приехали, кажется, вовремя. Через полчаса придет товарняк. Пойду договариваться насчет выгрузки.
– Слушай, Залман, - обратился Бенцион к своему зятю, когда извозчик с милиционером ушли, - ты ведь знаешь, как сложно на маленьких станциях купить билет, а особенно сесть в вагон. Тем более ты не один, а с женой и поклажей. Товарняк, который должен сейчас прибыть, обслуживается знакомым мне человеком. Я знаю его по своим делам. Если он сегодня дежурит, то я попробую его уговорить взять вас до Казатина.
Спустя некоторое время товарняк прибыл на станцию. Поезд остановился, и начались хлопоты по выгрузке почты и различных грузов. Бенцион не успел подойти к служебному вагону, как услышал из открытых дверей:
– Если меня мои глаза не обманывают, это ты, Бенцион. Кажется год, как не виделись. Я тебя в любой толпе разгляжу - по-прежнему высок, строен и сияешь своей яркой рыжей головой - ну, что тебе светофор!
Ты все еще при деле?– А чего не сиять, вот дочь выдал замуж. Во первых, здравствуй, Микола! У меня к тебе дело.
– Давай, говори.
– Подкинь моих детей в Казатин! Ты ведь знаешь, как трудно теперь с пассажирским.
– Слушай, Бенцион, ты меня обижаешь! Ну-ка давай своих голубков со своими шмотками быстрее сюда! Живо, а то у меня еще много дел до отхода поезда!
Когда прощались, Фейгеле лицом прижалась к отцовской груди. Она тихо и печально плакала.
Поезд тронулся, и Бенцион сначала махал им рукой, потом долго и безотчетно стоял на перроне, смотрел вдаль туда, куда умчались его дети, умчались навсегда. Невольно дотронулся рукой до груди, где Фейгеле только что оставила свои горячие слезы и, сгорбленный, медленно поплелся к зданию станции.
Вернулся Бенцион домой на заходе солнца на той же повозке. Рассказал всем домашним, как удачно ему удалось проводить Фейгеле и Залмана.
Время уже было за десять вечера, когда Бенцион пожаловался на усталость и улегся спать.
Песя долго возилась по дому, приводила все в порядок после отъезда ребят. И только ночной перестук сторожей у магазинов и складов, подтверждающих, что они не спят на своем посту, напомнил ей о том, что время перевалило за полночь. Она решила сделать последнее - вынести помойное ведро и отправиться спать.
Только она открыла дверь на улицу, как сильная рука втолкнула ее обратно в помещение и мужская тень, полушепотом, извергая сивушный запах самогона, проскрипела:
– Где эта рыжая жидовская морда! Перехитрил, гад! Я из него сейчас всю душу иудейскую вытряхну!
– Увидев, что Песя в страхе и ужасе готова закричать, зажал ей рот: - Молчать, а то все ваше отродье перережу вместе с жидинятами.
С улицы ворвался высокий мужик с черным обрезом за плечом и с ходу вполголоса:
– Карась, ты с глузду з'iхав! Тобi тiлькы-що сказалы - Бiрюков вернувся в Ружин. Всiх нас погубыты можеш! Поiхали!
– Та я тiльки ему печiнки пополощу!
Карась рванулся к дверям соседней комнаты и наткнулся на выходящего оттуда на шум Бенциона. В одно мгновенье он с ходу нанес ему два сильных удара по животу и вместе с высоким мужиком, который успел вцепиться в его левый рукав, исчез за входной дверью. Бенцион тяжко застонал и, держась двумя руками за живот, грузно рухнул на землю. Пронзительно закричала Песя и бросилась к своему мужу. В ужасе проснулись дети.
В то же самое время за входной дверью раздалось громкое:
– Руки вверх! Бросай оружие!
Минут десять длилась за дверью потасовка, стоны, крики, потом топот убегающих в сторону реки людей, далекие выстрелы.
Зимним вечером мечты
Керосиновая лампа тускло освещала небольшую комнату. Она стояла на столе и ее светлый, широкий язык слегка дрожал. Временами она начинала коптеть и верхняя часть стеклянного колпака все больше покрывалась черной сажей. Тогда бабушка Песя прерывала разговор, облокачивалась на стол, протягивала руку к круглой ручке, пытаясь установить фитиль в нужное положение. Но это не помогало, и она то и дело раздражалась.