Посольский город
Шрифт:
— Может, они думают, что найдут там ЭзРа? — Мы не знали ни того, куда они шли, ни зачем. Я думала, что им просто непереносимо стало жить посреди склепа, в который превратился их город, поминутно натыкаясь на останки тех, кто был когда-то их близкими. Может быть, потребность в спокойной смерти пересилила в них потребность в голосе ЭзРа. Я не позволила себе с облегчением вздохнуть, заметив, что происходит, и запрещала себе надеяться, что, может быть, уйдут и остальные; но надежда вопреки всему всё же жила во мне.
Ра эксгумировали. Я этого не видела.
Мы благодарили Христа за то, что его не кремировали и не переработали на биомассу. Это МагДа спасли тело: сам он не верил, но его семья принадлежала к унитарианскому
Мы волновались, точно будущие родители, пока доктора колдовали над схемами, которые предоставил Уайат. Из мёртвой головы Ра был извлечён имплантат, скрытый усилитель его обычного с виду шейного обруча. Усилитель был длиной с мой большой палец, весь покрытый органической тканью, хотя внутри сплошь терратехнический. Я поневоле задумалась, что было бы, примени конструкторы из Бремена ариеканскую биотехнологию: заразились бы сами имплантаты так же, как все Хозяева, и попалась бы в собственную ловушку аппаратура, которая позволяла Эзу и Ра быть ЭзРа. И что это была бы за теология: божество, поклоняющееся самому себе, наркотик, зависимый от самого себя.
Комитет выскреб учёных отовсюду, где их ещё можно было найти: из оставшихся больниц; с улиц, где они оказывали первую помощь бандитам; и, конечно, из изолятора. Остальных смогли заставить работать угрозами и посулами. Саутель, наш контролёр по научной части, организовала исследования. Они шли быстро.
Полагаю, что Джоэль Руковси, Эз, считал себя законченным притворщиком. Думаю, что мысли о том, чтобы казаться сломленным, поглощали его целиком. Мы спросили его, почему он ничего не сказал нам о спрятанной внутри него технологии, почему готов был пойти на смерть, но не сделал ничего, что могло бы помочь выжить себе и всем нам. Он сослался на какую-то секретную миссию, но, по-моему, у него просто не было ответа. Он пал жертвой собственных тайн.
Он не понимал сидевшего внутри него механизма и лишь в самых общих чертах мог объяснить, что он делает. Он разглядывал вставку, вытащенную нами из Ра, которая лежала в моей ладони, тёплая.
— Я ничего не чувствую, — сказал он. — Я просто знал… что чувствовал он и что надо было говорить. Не знаю, из-за этой штуки всё было так легко или из-за чего другого.
Исследователи разделили на составляющие каждую тончайшую проволочку, которыми вставка соединялась с мозгом Ра, применив к ним дезинтегрирующие техзимы. Нанощупальцы кудрявились из неё во все стороны, точно едва заметные волоски, и подёргивались в моей руке в тщетных поисках нейронной ткани. Вставка улавливала фита, бета, альфа-дельта и другие волны, исходившие из аналогичного предмета в голове Эза, и копировала их, добиваясь невероятной синхронности обоих сигналов. Всё, что происходило в голове одного, тут же узнавал другой.
— А ещё она работает как усилитель, — сказала нам Саутель. — Стимулятор. Подкачивает переднюю островковую долю мозга и переднюю часть коры головного мозга. Центры эмпатии. — Она взяла штуковину в свою лабораторию и изучала её, чтобы понять, что и как она делала, а потом создать вторую такую же. МагДа часами пропадали у неё, ни на миг не позволяя ей отвлекаться от задачи.
— Они что-то задумали, — сказал мне Брен. — МагДа. Сразу видно, что у них есть идея.
Эз не обещал, что будет нам помогать, но мы не дали ему шанса поступить иначе, и теперь он выражал своё несогласие тем, что сидел и дулся. Подчиниться нам ему придётся.
— Ты это сделаешь? — спросила я у Брена в ту ночь. Я говорила негромко. Он отвёл взгляд. Именно в минуты наготы, когда, следя за тем, как ночные огни города, с появлением биокостров ставшие похожими на карнавальные, лились в окно, лакируя его тело стареющего атлета, я чувствовала, что мы можем говорить.
— Нет, — сказал он. — Я не хочу. Я слишком стар, слишком болен. Мне даже кажется, что у меня не получилось бы. Знаю, что особенного выбора у нас нет. Но у меня не вышло бы: я сказал бы что-нибудь не так и не то. Тот, кто за это возьмётся,
должен очень-очень хотеть жить, а я не хочу, то есть недостаточно. Не обижайся. Тяги к смерти у меня нет, но и достаточной… энергии тоже.— Да, я знаю. Эз подрез, им нужен поворот. Что ж, всегда можно обратиться к послам и найти отчаянного, кто рискнёт и даст отрезать себя от двойника. Теперь это должно быть уже не так трудно. Спорю на деньги… — При этих словах он расхохотался, так ничтожны теперь стали деньги. — Держу пари, кто-нибудь из новых разделённых не откажется нам помочь. Кто-нибудь из них наверняка окажется поворотом. Но ты и сам знаешь, кого мы выберем. — Он повернулся ко мне. — Это наверняка будет Кел.
Мы оба молчали. Я даже не смотрела на него.
— Что мы знаем про Эза и Ра? Они не были двойниками. Но, может быть, у них было кое-что общее, и это было важно. Ненависть. Мы ведь не нового посла воспитываем, мы синтезируем наркотик. И мы не должны упустить ни один известный нам ингредиент. Нам нужен поворот, который ненавидит подреза. Голос, который пытается разорвать себя надвое. Ладно, Эз пришёл и разрушил наш мир. Так почему бы послам не ненавидеть его за это? И мне тоже? — Он улыбнулся мне так красиво. — Но я устал от этого города, и недостаточно ненавижу Джоэла Руковси, Ависа. А нам нужен тот, кто ненавидит. Кел потерял не только свой мир, но и своего двойника. Он достаточно сильно ненавидит Эза. Моя ненависть по сравнению с его ненавистью всё равно, что спитой чай рядом со свежей заваркой. Вопрос вот в чём, знает ли уже Кел о том, что ему предстоит сделать?
Может быть, подумала я. Он должен знать, в чём его долг: стать симбионтом человека, который отнял у него прошлое, будущее, убил его двойника.
Перед началом операции комитет объявил собрание, которое, как мы все знали, должно было произнести напутственное слово Келу. Он напоминал мальчишку, который вдруг решил покапризничать в свой день рождения. Он разыскал меня.
— Вот, — сказал он. Он стоял так близко, что я отступила и попыталась сказать что-нибудь нейтральное, но он продолжал совать что-то мне прямо в нос. — Ты должна… взять это, — сказал он. У него ещё осталась эта привычка останавливаться посредине фразы, словно ожидая, что её закончит Вин. Это было письмо Вина. — Ты его читала, — продолжал он. — Ты знаешь, что ты значила для него. Оно твоё, не моё. — Желая вроде как наказать его за многое из случившегося, я не отпрянула, а взяла протянутый листок.
— Что, чёрт побери, вы столько времени делали со Скайлом? — спросила я.
— Ты спрашиваешь про сейчас?
— Ну не про тогда же, — холодно ответила я. И сложила на груди руки. — Не на Фестивале Лжецов. Я и так прекрасно знаю, что вы тогда натворили, Кел.
— Ты… понятия не имеешь… — медленно ответил он, — почему мы сделали то… что должны были сделать…
— Фаротектона ради, хватит, — яростно прервала его я. — По-моему, я как раз таки имею очень ясное понятие о том, почему — потеряв контроль над Языком, разве узнаешь, что будет с послами, а? — Хотя, по правде говоря, даже если это не вся ваша история, мне плевать. Я не про тогда говорю, я про сейчас. С того момента, как всё это началось. Сурль/Теш-Эчера давно уже не было, а вы всё продолжали проводить время со Скайлом, с тех самых пор, как появились ЭзРа. И всё пошло… Что вы с ним делали? Ты и, и Вин?
— У Скайла всегда много планов, — сказал он. — Мы строили планы. Он и я. Вин… сделал из них другие выводы. — Он рассматривал меня. Именно прочитав записку Скайла, Вин покончил с собой. Вне зависимости от того, чем был и чего хотел сам Скайл, Вин чувствовал с ним какую-то общность — общее горе или общую потерю. Видел в нём брата по несчастью — человека, который тоже любил меня и потерял? У меня заныло под ложечкой.
Пока Кел был под наркозом, Эз впал в панику и стал твердить, что ничего не будет делать, не будет нам помогать, что он не умеет, у него не получится. Один из охранников рассказал мне потом, как посреди его маленькой истерики появились МагДа. Маг осталась стоять у двери, а Да подошла к сидевшему Эзу, наклонилась над ним и ударила его кулаком в лицо. У неё лопнула кожа на костяшках.