Последствие
Шрифт:
Джонс разразился лающим смехом.
— Я никогда не видел, чтобы ты маскировался.
Я уставился на него.
— Очевидно, потому что на мне была маскировка.
Мейсон отступил назад, и я мог бы поклясться, что увидел, как на его лице промелькнуло сомнение. Но это длилось всего секунду.
— У меня нет на это времени. Если ты не собираешься принимать заявление о признании вины, я предложу это кому-нибудь другому. Ты можешь гнить, мне все равно. Я умываю руки в отношении тебя.
Это все.
Окончательно.
Настала моя очередь бороться с сомнениями. Правильно ли я
Действительно ли это дало бы нам ту жизнь, о которой мы мечтали?
Мейсон схватил листок бумаги со стола, и укол чего-то, очень похожего на сожаление, пронзил мой живот. Он навис надо мной, желая сказать больше, но стук в дверь удержал его от дальнейших вопросов.
В комнату просунула голову женщина.
— Могу я поговорить с тобой секунду?
Мой адвокат был здесь. Мейсон был в курсе событий. Я ждал с новым чувством решимости. Это было смешно, насколько легко поддающимся влиянию, по их мнению, я был. Они искренне верили, что если они предложат мне легкий выход, я им воспользуюсь.
Они понятия не имели. Легкий выход меня не прельщал. Я даже не знал, что с этим делать.
Я работал ради всего в своей жизни. Каждый божий день. Несмотря на огромные шансы и все гребаные препятствия, какие только можно вообразить.
Фрэнк Джозефс из Josephs and Stein вошел в комнату с таким же важным видом, как всегда. Он был лучшим адвокатом защиты в городе, и он вытащил меня из более чем нескольких серьезных ситуаций.
Он сел рядом со мной без приглашения.
— Мне нужно несколько минут наедине с моим клиентом, — сказал он своему портфелю, щелчком открывая его.
Мейсон и Джонс обменялись взглядами.
— У нас все равно есть другие дела, — пробормотал Джонс.
Мейсон помахал соглашением о признании вины у меня перед носом.
— Дай мне знать, если передумаешь.
Я смотрел ему вслед, пока он не исчез в коридоре. Дверь со щелчком закрылась, и у нас с Фрэнком возникла иллюзия уединения. Никого из нас не обмануло двустороннее зеркало, скрывающее команду агентов, или записывающее оборудование, установленное почти в каждом углу этой комнаты.
— Что ты им сказал? — пробормотал Фрэнк, опустив голову за свой портфель.
— Ничего. — Это должно было быть очевидно. Я им ничего не сказал. Я бы никогда им ничего не сказал. Они могли бы пытать меня, и я бы ни от чего не отказался. — Я им ничего не сказал. — Осознав, что сказал это громче, чем хотел, я уточнил суть, добавив: — Мне нечего рассказывать.
Фрэнк посмотрел на меня, его глаза-бусинки сузились. Он пытался разобраться во мне, придумывая наилучший способ действий. Я также мог сказать, что ему нужно было что-то сказать мне, что заставляло его чувствовать себя неловко. Он всегда прищуривался, когда не хотел говорить то, что было у него на уме.
— Это должно измениться.
Я не понял, что он имел в виду.
— Что?
— Тебе нужно начать говорить, — пояснил он медленнее.
Его слова были серьезными… выражение его лица было серьезным… Но это, должно быть, была шутка. В этом не было никакого смысла. Я сразу предположил, что он заключает сделку о признании вины и в процессе бросает меня под автобус.
— Я не понимаю.
Наклонившись
ко мне, он достал папку из своего портфеля и держал ее перед нашими лицами, чтобы скрыть наш разговор.— Волковы хотят, чтобы ты взял вину за это на себя. Каковы бы ни были обвинения, они хотят, чтобы ты взял вину на себя.
Я отстранился, не в силах удержаться от повышения голоса.
— Это не может быть правдой. Думаю, вы неправильно их расслышали.
Его тонкие губы разочарованно поджались.
— Я не ослышался. Это то, чего они хотят. Они сказали, — он сделал воздушные кавычки, — что тюрьма пойдет тебе на пользу.
Тюрьма. Не тюремный срок. Не ночевать в кутузке. Они хотели, чтобы я предстал перед сфабрикованными обвинениями.
Бл*ть.
Это не входило в мой план. Это не было частью какого-либо плана.
Моей первой мыслью была паранойя. Мейсон показал Пахану видеозапись с камер наблюдения, и они согласились с ним, что человек на ней был похож на меня. Вот как они собирались наказать меня за то, что я был в сговоре с итальянцами.
Нет, это не могло быть правдой. Если бы они думали, что я работаю с итальянцами, я бы уже был мертв.
Если братва все еще доверяла мне, то какого черта они хотели, чтобы я сел в тюрьму? Если только они не говорили правду — если только они действительно не верили, что тюрьма пойдет мне на пользу.
Страх пронзил меня, проникая в пальцы рук и ног, заставляя их покалывать. Я давно не испытывал такого страха. Не с тех пор, как я был ребенком. Это заставило меня захотеть ударить кого-нибудь.
— Твои братья рассчитывают на тебя, — добавил он.
Мои руки сжались в кулаки, чтобы не придушить этого мудака.
— И это все? Это все, что у тебя есть для меня?
— Я постараюсь сократить твой срок до десяти.
Мое бесстрастное лицо вытянулось.
— Десять лет?
— Это должно быть достаточно долго, чтобы вызвать у них доверие, — добавил он. — Пахан сильно переживает по этому поводу.
Тогда они должны были поговорить со мной раньше. Я собирался убить их. Когда я вступлю во владение, я собирался убить их медленно и наслаждаться каждой секундой.
Нет, это было слишком хорошо. Слишком добродушно.
Они отнимали у меня свободу. Они забирали у меня молодость. Мне было бы тридцать три, когда бы я вышел, если бы этого времени было достаточно для них. Они ведь всегда могли приказать мне остаться там подольше.
Или я никогда не смог бы выбраться оттуда благодаря всем врагам, которых я нажил за это время.
Кто, черт возьми, знал, как долго они будут держать меня там? Десять лет было предположением. Это легко могло быть двадцать. С таким же успехом это могло быть и пятьдесят. Я понятия не имел, что у Мейсона было на боссов.
И я должен был принять все это, стать их гребаным мучеником.
Черт возьми, это был полный бардак.
И, очевидно, это был мой бардак.
Каро. Это была единственная ясная мысль в моей кружащейся голове.
Каро. Каро. Каро.
Мое сердце забилось от ее имени. Мое тело напряглось даже при мысли о том, чтобы оставить ее на длительный период времени. И моя душа боролась против этого плана во всей его полноте.