Последняя дуэль
Шрифт:
В пятницу 19 января, со слов сквайра, он с Пьером Тайепи и Пьером Белото покинул Аржантан и отправился в Ону, находящийся примерно в одном лье, где и оставался вплоть до субботы 20 января, после чего снова вернулся в Аржантан. Под «Ону» — явно подразумевается Ону-ле-Фокон, то самое поместье, которое Ле Гри приобрёл через графа Пьера у отца Маргариты. Столь нарочитое упоминание Ле Гри об Ону-ле-Фоконе в своём алиби и утверждение, будто он провёл там день после предполагаемого изнасилования Маргариты, вероятно, взбесило рыцаря.
Подробно описав, где он находился с понедельника 15 января по субботу 20 января, Ле Гри подвёл к тому, что у него «просто не было возможности совершить нападение или какое-либо преступление», особенно если
Жак Ле Гри был довольно состоятельным человеком и имел в своём распоряжении превосходных лошадей. Если сквайр послал Адама Лувеля в Капомесниль шпионить за Маргаритой, как утверждал Жан де Карруж, то ему ничто не мешало переправить туда и свежих лошадей. Но всё же Ле Гри удалось посеять сомнения, будто он мог преодолеть расстояние в пятьдесят миль из Аржантана в Капомесниль и обратно за пять-шесть часов — время, которое потребовалось Николь, чтобы проехать 11-12 миль до Сен-Пьер-сюр-Див и вернуться.
С другой стороны, велика вероятность, что Ле Гри солгал о месте своего пребывания в среду 17 января, когда, по его словам, он мирно спал «в своей комнате» в Аржантане. Возможно, он уже караулил свою жертву в доме Адама Лувеля на рассвете 18 января. Если так, то, изнасиловав Маргариту, Ле Гри проехал всего двадцать пять — двадцать шесть миль, вернувшись в Аржантан, а это всего в два раза больше расстояния, которое проделала в тот день престарелая Николь де Карруж. В этом нет ничего невозможного для опытного наездника на резвом скакуне, даже учитывая плохое состояние зимних дорог.
После нелестных характеристик и выпадов в сторону Жана, озвучив своё алиби, Жак Ле Гри заключил, что он никак не мог совершить это преступление. Он даже поставил под сомнение сам факт преступного деяния, одно из четырёх условий, необходимых для дуэли. Во-первых, рассуждал он, обвинения, по всей видимости, возникли из-за ревности рыцаря и основаны на показаниях запуганной им жены. Во-вторых, сложно поверить, будто он «на пятом десятке, уже вступив в почтенный возраст», без остановки проскакал девять лье до Капомесниля, и у него ещё хватило сил напасть на столь яростно сопротивляющуюся Маргариту, что потребовалась посторонняя помощь, совершить насилие, а затем ещё проскакать девять лье обратно «в мороз, по заснеженным зимним дорогам». В-третьих, если преступление действительно имело место, то «Маргарита, доблестно и ревностно защищавшая свою честь» несомненно оставила бы шрамы, царапины или какие-либо отметины на лице насильника, либо других частях тела, «царапаясь, кусаясь или брыкаясь», но ничего подобного на теле сквайра не было обнаружено, да и «упомянутая Маргарита явно не выглядела избитой или покрытой шрамами». В-четвёртых, якобы одиноко стоящий замок в Капомесниле в действительности тесно примыкал к «десяти или двенадцати жилым домам», жители которых непременно услышали бы крики Маргариты, взывающей о помощи, но они и знать не знали о предполагаемом преступлении.
Ле Гри также пускается в некие двусмысленные рассуждения относительно Николь де Карруж. Со слов сквайра, Николь сама «тщательно изучила» это дело и пришла к выводу, что «упомянутое преступление в действительности не имело места». Ле Гри утверждает, что это ему сообщил лично Ги де Колиньи, обозначенный в судебном протоколе, как дядя рыцаря. Как ранее сообщал Ле Гри, Николь, вернувшись из своей поездки 18 января, застала Маргариту
в «радостном, приподнятом настроении». Раз так, то из этого следовало убийственное заключение, что даже свекровь жертвы не верит в выдвинутые невесткой обвинения.На этом основании Ле Гри требует, чтобы суд снял с него все обвинения, полностью оправдал и отклонил прошение рыцаря о дуэли. Также сквайр подаёт встречный иск против Жана де Карружа за то, что тот своей ложью опорочил его доброе имя и запятнал репутацию обвинениями и «недостойными заявлениями в его адрес», за что должен возместить моральный ущерб. В качестве компенсации Ле Гри потребовал неслыханную сумму в сорок тысяч золотых франков.
Иск сквайра о компенсации морального ущерба, способный многократно обанкротить находящегося в затруднительном финансовом положении рыцаря, значительно поднял ставки в игре. Если теперь Парламент решит дело не в пользу рыцаря и отклонит его ходатайство о судебной дуэли, то сквайр имел полное право подать иск против Жана де Карружа.
После того как Ле Гри закончил свою защитную речь, дали слово обвинителю. Жан де Карруж умел держать удар, рыцарь решительно отмёл все утверждения и домыслы сквайра, будто он мстит тому из ревности и из-за их давнего соперничества, фабрикуя ложное обвинение в изнасиловании. При этом он называет обвинения сквайра «высосанными из пальца, лишёнными всякой истины и даже подобия истины». Рыцарь выразил удивление, как вообще можно кривить душой в таком серьёзном деле, «столь запутанном и опасном», что «он выдвинул обвинение против Ле Гри, рискуя собственной душой, телом, состоянием и честью».
Далее рыцарь опроверг обвинения Ле Гри в жестоком обращении с женой, порочащие его репутацию любящего мужа, выставляющие его жестоким ревнивцем, деспотом, тиранящим обеих своих жён, и просто безумцем, принуждающим нынешнюю супругу дать ложные показания против сквайра. Рыцарь яростно отметает этот поклёп, утверждая, что он пальцем не тронул Маргариту и обходился с ней «почтительно, мирно и целомудренно, без малейшей злобы и ревности».
Затем рыцарь опровергает утверждение сквайра, будто обвинения против него недостоверны и построены на домыслах. Карруж утверждает, что предоставил свои обвинения в полном объёме и в надлежащей форме, во всех подробностях описав преступление, не упуская даты. Жан подчёркивает, что преступление имело место «в точности так, как это описано и запротоколировано на основе показаний упомянутой Маргариты, ибо её свидетельства абсолютно правдивы и достаточны»{11}.
Жан де Карруж яростно отстаивает истинность показаний своей супруги, потому что факт преступления очевиден, ведь Маргарита, которую даже Ле Гри называет «честной и целомудренной», навлекла на себя «несмываемый позор», рассказав о совершённом над ней насилии. Как могла она «столь яростно и искренне, ни минуты не сомневаясь и не отступая ни на шаг, отстаивать свою правоту, свидетельствуя о том, чего на самом деле не было»?
В заключение, Жан опровергает сомнения, посеянные Ле Гри относительно бешеной скачки на север по зимней дороге из Аржантана в Капомесниль, чтобы совершить преступление. Жан парирует, говоря, что сквайр был «довольно состоятельным человеком и мог позволить себе содержать на конюшне несколько отменных скакунов», благодаря которым можно «за короткий срок» обернуться из Аржантана в Капомесниль и обратно. На этом рыцарь закончил свою речь.
Была ещё одна проблема, о которой ни один из участников процесса в суде даже не заикнулся, она имела потенциальное отношение к делу и становилась всё более очевидной в течение лета, пока длилось следствие — беременность Маргариты.
Нельзя сказать наверняка, чьего ребёнка носила Маргарита, рыцаря, сквайра или кого-то третьего. Но исходя из того, что она была бесплодна в течение первых пяти-шести лет замужества, а затем забеременела примерно в январе 1386 года, родив в том же году, можно предположить, что отцом ребёнка был Жак Ле Гри.