Чтение онлайн

Тот не замедлил явиться. Служка заранее знал, чего потребует старший скриптор. В одной руке он сжимал мех с маслом и щипцы для чистки фитиля, а в другой — небольшой переносной светильник. Тус ловко расправился с обеими лампами, затем, поклонившись и пожелав доброго сна, удалился. Некоторое время, сквозь толщу двух стен Никит слышал, как он возится с лампой Ксанта и как нервно покашливает сам Ксант. Затем легкие шаги Туса стихли, и наступила долгожданная тишина, сквозь которую ненавязчиво пробивался далекий шум реки и приятное потрескивание масла на фитиле.

На этот раз Никит подсел не к тому столику, что оставил хору тому назад, а к другому, более массивному, тоже заботливо накрытому

скатертью. Возле него находился не табурет, а довольно уютное кресло. Собственно, все эти предметы, плюс жесткая лежанка и тумбочка, иногда используемая как стол, составляли обстановку жилища библиотекаря. И еще здесь находилось то, что отличало комнату Никита от всех остальных жилых помещений монастыря: как и в мастерской, где работали переписчики, как и в читальном зале, стен комнаты Никита видно не было: их закрывали полузаполненные книжные стеллажи.

Никит опустился в кресло и аккуратно снял бархатный покров. На пюпитре был развернут текст, который он знал почти наизусть, текст напряженный и в то же время странным образом успокаивающий. Губы Никита беззвучно задвигались вслед за глазами, вслед за буквами. Он мог бы читать гораздо быстрее, но именно проговаривание про себя создавало то необычное состояние, в которое погружал Никита этот древний, десятком скрипторов переписанный, свиток.

«…И пал Ранит на колени, не в силах поднять глаз на Него. И слова Хтона были подобны огню обжигающему, и голос грохотал, словно гром. Трепет объял жреца, но слова Бога Воплощенного стали стержнем несгибаемым внутри тела Ранита. И внимал словам Ранит, и слышал:

— Пал в морские глубины Илланхтон, и все храмы каменные падут, ибо не в храме моя обитель, а в сердцах людских.

И отвечал Ранит:

— Воистину так, Всеприсущий.

И слышал Ранит:

— Нет лучшей молитвы, чем молитва в душе и сердце, и пусть всяк молится мне, когда чувствует потребность в том, и нет лучшей жертвы мне, чем жертва ради ближнего моего.

И отвечал Ранит:

— Воистину так, Всеприсущий.

И слышал Ранит:

— В любом доме, где жив человек, — мой храм. На любой дороге, где идет человек, — мой храм. Устами больных и нищих приму я ваши жертвы и возрадуюсь, увидев, что ржавчина покрыла ваши мечи и бывшие враги пришли друг к другу с любовью.

И отвечал Ранит:

— Воистину так, Всеприсущий…»

Никит явственно представлял себе этого Ранита, верховного жреца Хтона, однажды возвестившего людям волю Бога. С той поры нет жрецов Хтона и нет храмов его. Развалины одного из них сохранились в Коре, но дальше ворот начинается земля. Когда корские жрецы отказались выполнить волю Хтона, в одну из ночей он сам разрушил свой храм. Гора просела так, что на месте пещер ничего не осталось — только величественные ворота, ведущие в тупик.

Неожиданно, словно перечеркивая текст, перед глазами монаха снова мелькнуло темное, отливающее сталью, лезвие. «О Боже!» Оно моментально исчезло, но мысли библиотекаря вернулись к реке, где в сумерках некто наблюдал за ним. Никит представил глаза, полные красного недоброго света. Но его разум тотчас возразил: «Не было никаких глаз! Ничего не было!»

Аккуратно накрыв пюпитр, Никит пересел к соседнему, на котором он оставил записи, и продолжил:

«Я предчувствую скорое несчастье, оно грядет… Не оно ли подсматривало сегодня за мной из камней у реки? Я чувствовал его язык, похожий на острие стального меча, я видел его тень, похожую на тень человека. Случится

ли оно со мной, или это знак для всей обители, я не знаю, но вечером сего дня я понял: оно грядет.

Вслед за трещиной в верхней пещере, извергающей смрад, появились трещины и в нашем безмятежном существовании, наполненном служению Богу и людям. Какая недобрая душа могла вызвать этот гнев, я не знаю и не берусь гадать об этом.

Видел я также хрисс. Не ведая страха передо мной, они перебегали монастырский двор. Это описывал еще Леон Лисский. Перед сотрясением тверди животные ощущают ее намерения лучше людей. Может, и я, подобно хриссе, предчувствую это?»

Однако к утру опасения Никита не сбылись. К трапезе он пришел невыспавшийся, с грузом все тех же тяжелых мыслей. Возможно, поэтому лица многих обитателей монастыря показались ему столь же хмурыми и озабоченными, как и его собственное. Ничто ему было не в радость, даже свет Таира казался зловещим. Не притронувшись к еде, он обошел длинный стол и присел на скамью рядом с учеником мага.

— Юл…

— Да, уважаемый.

— Хотел бы я побеседовать с тобой.

— Всегда к твоим услугам, уважаемый. — Юл внимательно взглянул на библиотекаря.

— Нет, не здесь. — Жуткая холодная волна вновь подкатила к сердцу Никита, и Юл это почувствовал.

— Хорошо. Через пару минт под кедросами.

Книжники часто собирались в тени трех кедросов в монастырском садике. Несколько иров назад Никит там поставил на камни две широкие доски. Жрецы и служки, включая Эанта, нарочито игнорировали эти полуденные сборища: не пристало слугам Бога беседовать с невесть какими хитроумными учеными, среди которых бывали и маги.

Последние же дни под кедросами собирался тесный кружок, куда входил сам Никит и гости, прибывшие в монастырь около менса тому назад: ученик мага из Руны Юл, Нахт — жрец из Уасура и нетонский ученый Ксант. Иногда в беседах участвовали и монахи, живущие в монастыре. Но в такое раннее время скамейки под кедросами обычно пустовали.

Никит опустился на полированную от частого сидения доску и поежился. Утром с окрестных ледников, а монастырь находился в глубине горной чаши, верхний край которой сплошь покрывал лед, спускался холод. Днем же лучи Таира были нестерпимы. Однако здоровье монахов от этого становилось только крепче. Когда оплакивали разбившегося Робера, Никит заметил, что до смерти несчастного монаха пять иров никто не умирал и даже не болел, хотя в монастыре обитали старцы весьма преклонного возраста.

Юл не заставил себя ждать. Никит увидел его еще издали: ученика мага выдавала необычная походка — он, казалось, не шел, а плыл в воздухе, слегка касаясь земли. Это было удивительно еще и потому, что Юл не отличался особо изящной внешностью: широкоплечий, атлетически сложенный — не то что маги, виденные Никитом раньше, иссушенные ирами до состояния живых мумий. Никит даже не мог представить, что Юл когда-нибудь станет таким.

— Хочу поделиться с тобой некоторыми своими опасениями, — начал Никит.

Юл казался воплощенным вниманием.

— Понимаешь, уважаемый… Вчера я видел в монастырском дворе хрисс, причем они подпустили меня довольно близко. И они уходили из монастыря. Я подумал… — Никит не захотел лишний раз называть предполагаемую беду, — сам знаешь, когда из города бегут хриссы.

Прошло полминты, прежде чем Юл ответил:

— Да, уважаемый Никит. Не один ты видел. И твои догадки оправданны. Я хорошо это чувствую, но я не совсем понимаю, сама ли твердь хочет сотрястись, или ее хотят сотрясти. Вероятно, сама. Впрочем, здесь мы ничего сделать не сможем… Чему быть, того не миновать.