Чтение онлайн

Выслушав их, Федор посмотрел на Аню, по-детски заробевшую и смущенную.

— Аню провожу, — подытожил Федор. — Там видно будет…

Ночь стояла спокойная, с ясной луной и запахом недавно прошедшего дождя. С полей, далеко видных в мягком призрачном свете, слетал осторожный ветер, и тихими шорохами, стуком падающих яблок отзывались на него сады.

До самого медпункта шли молча. Он был на краю деревни — старый кирпичный дом. Узкий сырой коридорчик, дверь, обитая клеенкой.

Аня ввела Федора в большую комнату. Два шкафа с инструментами, стул, кушетка, по стенам — плакаты.

—

Не густо, — Федор поежился.

— А тут я живу.

Подавляя стыд, Аня задиристо откинула простыню, которой был занавешен вход в закуток, откуда повеяло таким уютом и ухоженностью, что у Федора появилось желание войти в него, сесть и забыть обо всем на свете.

— Мне бы такую каюту, — сказал он.

Он еще раз внимательно осмотрел Анютино жилище. Во всем, что было здесь, — в грубоватом, сколоченном из досок топчане, в столике, маленьком и колченогом, в гвоздях, прибитых к стене и заменяющих вешалку, даже в желтом плюшевом медвежонке, который, тараща наивные глаза-стекляшки, привалился спиной к вазочке с васильками, — во всем этом уголке, не задавленном роскошью, угадывалась особая очищающая простота.

— Без стука не входить, — сказала Аня, пряча куда попало нехитрые девичьи принадлежности. — А лучше вообще не входить.

Она вышла, держа в охапке подушку, простыни, сказала:

— Все равно вся деревня узнает, что ты ко мне приезжал.

— Узнает, что мы с тобой знакомы еще по детдому…

Аня вздрогнула, перестав стелить на кушетке, постояла неподвижно.

— Это Настасья Васильевна меня спросила: тоже детдомовский? Так что извини…

— Да я ничего… — Аня справилась с собой, повернулась к Федору: — Тут у меня инспектор из облздравотдела спал…

— Я-то чином выше, — пошутил Федор.

— Во сне все равны. Мне тебя жалко, ты носом клюешь.

— Ну, спасибо.

— Я сама еле хожу. Баню ты, конечно, хорошо придумал. Мы все тут напуганы — инструкции, ценные указания, только и думаешь, как бы не ошибиться…

Что-то шумнуло за наружной дверью, раздался неразборчивый голос.

— Быстро ложись и спи, — распорядилась Аня, выключила свет.

Свет оставался еще в прихожей, тоже отгороженной от большой комнаты белой простыней. Федор разделся, лег и притих.

— Входите, дверь не заперта, — крикнула Аня в коридор.

Дверь отворилась, и Аня увидела: вваливается Митька Пронин. По веселым, диковатым глазам, по тому, как Митька оглянулся, будто за ним гонятся, Аня догадалась: сбежал со своей свадьбы.

— Анюта, миленькая, — качнулся Митька, тряхнул рыжей чубастой головой. — Я же тебе записку оставлял, звал. Пошли к нам.

— Тихо, Митька, — приложив палец к губам, прошептала Аня. — У меня человек из области. Спит.

— Да черт с ним, зови и его.

— Спит уже.

— Ну и пусть дрыхнет. Пошли. Тоска зеленая. — Он с силой одернул черный свадебный пиджак, видимо уже надоевший ему, съехавший на спину. — Вот возьму и искупаюсь в чем есть.

— Не валяй дурака, Митька, — взмолилась Аня, зная, что Митька в самом деле может искупаться. — Вернись к невесте, попроси прощения.

— Чего не хватало, — возразил Митька. — Она, Маша, знаешь, какая была, пока в загс не сходили. Цветок Абхазии… Притворялась она. — Зло блеснув глазами, Митька

продолжал: — Оказывается, я дубина. Вилку и ложку не так держу, стихи не умею читать… Выучилась на библиотекаршу.

— А ты терпи, — сказала Аня. — Она, наверно, нервничает, свадьба все-таки.

— Раскусил я ее поздно, Анюта.

— Любишь же ты ее.

— Любил, — стукнув три раза кулаком по виску, Митька невесело улыбнулся.

— «Любовь была, любовь еще быть может…» — протянула Аня.

— Стихи? Когда же мне стихи наизусть выучивать? А-а, все вы такие… Сначала стихи, потом — вилки-ножи… Ладно, прости. Пойдем, посидишь у нас.

— Не могу, Митька, честное слово — не могу. Устала.

— Понятно, — свесил голову Митька. — На хоть вот это. Хотел в кустах выпить, да раздумал. Мне-то не дают ничего, кроме шампанского. Думают, буянить буду.

Он вытащил из кармана бутылку ликера. Поставив ее возле порога, прямой, совсем отрезвевший, пошел к выходу.

— Будь счастлив! — вслед ему сказала Аня.

— А что еще остается… — грустно проговорил Митька.

Набросив на дверь крючок, Аня вернулась в прихожую, повертела в руках бутылку.

— Не спишь? — спросила она.

— Разве заснешь, — откликнулся Федор. — На простыню смотрел. Настоящий театр теней.

— Пропустишь после баньки? У меня, правда, закуски никакой нет. Но это ликер.

— Давай, — зашевелился Федор.

— Ты лежи, не вставай, — сказала Аня. — Я тебе принесу.

Она налила в два стакана: себе половину, Федору — полный. По-деревенски, от души. Осторожно, чтобы не пролить в сумраке, зашаркала по полу, подала стакан Федору, придвинув табуретку, села у изголовья.

— За Сашку, — прошептала Аня.

— За Сашку и за тебя, — Федор приподнялся.

Пили медленно, долго справляясь с липким густым ликером; пока допивали, хмель начал действовать: со звоном ударил в голову, но не взбодрил.

— Обои можно им клеить, — сказал Федор.

Захмелевшая Аня от внезапного смеха совсем обессилела, но примолкла и сжалась, почувствовав на ноге теплую ладонь Федора. Положив другую руку на спину, Федор привлек Аню к себе, прижался к щеке, искал губы. Аня удивилась тому, как тело ее, помимо желания, сильно и властно отозвалось на ласку. Она покорно клонилась к Федору, и, если бы не мгновенный, ужаливший ее страх — она знала, что могло случиться. Память пробудилась — другие, вчерашние руки вспомнились Ане.

Аня резко высвободилась, добралась до жесткого топчана и легла. Немного погодя стала ее бить дрожь — неудержимая и безжалостная.

Федор проснулся, но глаза не открыл, слушал сквозь дремоту мягкий далекий шум дня. Он полежал, давая телу обрести легкость, которая после сильной усталости и крепкого сна приходит долго. Он лежал, пока солнечный луч не добрался до него. Хотел повернуться на другой бок, и вдруг вспомнил, где он.

Явь накатила на него со всех сторон — с запахами лекарств, каменной сыростью, проштемпелеванными простынями. Только солнечное пятно, широкое и отрадное, жило отдельно от вещей, напоминающих о человеческой бренности, от этих инструментов, замораживающих сердце одним лишь синеватым блеском.