Последний шанс
Шрифт:
Вместе с горбачевской «перестройкой» во двор заглянула беда. Сначала маленькая, чуть заметная — зашаталась, заколебалась вера, во имя которой жили, боролись и даже умирали отцы отцов теперешних обитателей двора. Каким путем идти по жизни дальше? Что лучше, славнее в ней: мое или наше? И многим тогда показалось, что «свое»-то главнее, надежнее, а «каждый сам за себя» — лучше. «Что мне в будущем, — говорили некоторые, — ты дай мне сейчас…»
А другие уверовали, что «мое» выше «нашего», что каждый «сам за себя» — самая справедливая норма жизни, стали заметно «перестраиваться». Шофер автобуса Прутков открыто торговал ворованным у государства бензином.
Словом, он, Задоров, своими глазами видел, как у людей, еще вчера довольно порядочных, верх стало брать дикое, заскорузлое, жадное «мое». Им становилось наплевать на будущее, на «наше» — лишь бы урвать кусочек себе, сейчас, сегодня, а там хоть потоп…
Раскурив сигарету, Задоров снова посмотрел вниз, на двор. Ага, показался Бурлаков. Постукивая палочкой, тот направлялся от своего первого подъезда, к женщинам, сидевшим на скамейке, под балконом Задорова. Поступь Бурлакова была неуверенной, лицо неподвижно, угрюмо.
Подойдя к скамье (женщины раздвинулись и дали ему место), он плюхнулся рядом с крикуньей Надей:
— Выручи, Надежда…
— Без денег? — откликнулась та.
— Ну, заплачу я тебе… потом…
— Знаю я это «потом». Без денег не дам.
Задоров понял: Бурлаков просил на похмелку. Надя отказала ему.
Из всех мужиков двора Задорову было особенно жаль именно этого Бурлакова. Он был свой брат, бывший фронтовик-артиллерист, инвалид войны, кончивший ее старшим лейтенантом, командиром батареи. А сейчас? Огрубел, опустился. И стыдно ему за себя, вот он и «заливает» этот стыд горячительным, внешней грубостью и нахальством.
Затерялось его хорошее от окружающих, и все теперь видят в нем. Бурлакове, только внешнее — грубость полуспившегося человека.
В это время Задоров увидел идущего к их подъезду милицейского подполковника довольно внушительной наружности. Что-то будто оборвалось в его душе. «Ко мне…» — уверенно и тоскливо подумалось ему.
Лицом к лицу
Предчувствие не обмануло Задорова. Вернувшись с балкона в квартиру, он вскоре услышал настойчивый звонок. Задорова изнутри будто обдало жаром, он всегда чувствовал приближение опасности, мгновенно обретая наружную холодность и спокойствие.
Как он и ожидал, незваным гостем оказался милицейский подполковник.
Задоров сухо пригласил его пройти из крошечной прихожей в комнату.
Телевизор на тумбочке-подставке стоял несколько криво, и один конец салфетки под ним спускался несколько ниже другого. На диване в беспорядке валялись подушки и одеяло. Стол был завален газетами и книгами, среди которых Брянцев приметил капитальное, двухтомное издание «Лекарственные средства». На столе же стояла настольная лампа и радиоприемник. Да, женщина в этом доме явно отсутствовала.
Заметив оценивающий взгляд Брянцева, Задоров все так же сухо извинился:
— Простите за некоторый беспорядок. Пожалуйста, присаживайтесь.
Обмениваясь первыми фразами, они внимательно вглядывались друг в друга. Глядя на Задорова, Брянцев почему-то вспомнил давнюю, еще доперестроечную поездку в Крым, экскурсию на раскопки какого-то древнего города, кажется, Херсонеса, вспомнился экскурсовод, который предлагал им обратить особое внимание
на «первые признаки цивилизации — появление замков…» Тогда его буквально поразила эта деталь, и он не остался равнодушен к действительно благородным останкам той цивилизации — обломкам гранитных, искусно вытесанных, украшенных тонкой резьбой величественных колонн. Теперь невольно вспомнились эти колонны — сохранившие былое величие.Словом, встретившись с Задоровым лицом к лицу, Брянцев пришел к заключению, что Пустаева, облюбовав Задорова на роль «своего доброго старичка», не была дурой…
Так же внимательно изучал и Задоров Брянцева. Вообще-то он не любил милиционеров. О всех о них он судил, как говорят, чохом. Все они казались ему жуликоватыми, своекорыстными верхоглядами, злоупотребляющими предоставленной им властью. Порой он сам пользовался расхожим изречением: «Человек ты или милиционер?» До сих пор он не сталкивался с милицией лично. Ведь обычно с ней имеют дело или люди, попавшие в беду, — они сами бегут к ней: «Помогите!..», или нарушители закона и порядка, тех милиция попросту «берет». Задоров всю жизнь из бед и неприятностей старался выйти собственными силами, без чужой помощи.
Перед ним сидел коренастый, пожилой, но весьма крепкий мужчина. Голову его уже тронула седина. Задоров вспомнил один городок в их области, когда-то даже уездный, а потом захиревший из-за отдаленности от железной дороги и превратившийся в большое село. В нем жили потомки стрельцов, и женщины отличались там истинно русской красотой, а мужчины были похожи на этого подполковника: крепкие, надежные, немногословные. И потом во взгляде этого подполковника не было и тени высокомерия, сознания своих властных полномочий. Казалось, сними с него милицейский мундир, одень в цивильное, и он бы стал даже приятен Задорову.
— Видите ли, — начал Брянцев, — мы проверяем некоторые факты, связанные с делом об убийстве вашего участкового врача — Пустаевой. Есть предположение, что она сознательно «залечивала» женщин в благополучных, дружных семьях. Так, например, считает и ваш сосед по дому Бурлаков… А что по этому поводу думаете вы?
Теперь взгляд Задорова задымился откровенной ненавистью, но ответил он все-таки сдержанно:
— К сожалению, Бурлаков прав. Жаль, что я понял это слишком поздно.
В его голосе, как показалось Брянцеву, зазвучали живые, искренние нотки.
— Вам этого не понять. Ведь мы с моей Ля, простите, Ольгой Николаевной, встретились на войне. Она нас и повенчала. И с тех пор я старался быть ей не только опорой, но и защитой. А вот в этом случае сплоховал. Бурлаков-то оказался умнее, решительнее меня. Он взял да и выгнал эту Пустаеву. Ну, а я… Я медлил. Не мог допустить даже мысли, что такое возможно…
— Что вы подразумеваете под словом «такое»?
— Сознательное устранение из жизни пациента, — ни на мгновение не задумываясь, ответил Задоров, и Брянцев понял, что мысль эта давно выстрадана им.
— А может быть, вы ошиблись? Может, это просто была ошибка?
— Говорите, ошибка? Нет, происшедшее с моей Ля не было ошибкой…
Задоров теперь говорил горячо и убежденно.
— Видите ли, случилось так, что Пустаева ушла в отпуск. Ее участок поручили другому врачу, молодой симпатичной женщине. Она назначила моей жене лечение, и та пошла на поправку. Повеселела. Стала выходить во двор. Даже ездила на базар, правда, вместе с соседкой. Словом, я тоже обрел, как говорят спортсмены, «второе дыхание». Но тут на наше горе вышла из отпуска Пустаева… Тут все и началось…